Сумка на велосипед на раму своими руками

Джером К.Джером. Трое на велосипедах (пер.А.Попов)

---------------------------------------------------------------------------- Перевод А. Попова ББК 84(7)6-44 Д40 Трое в лодке. - СПб.: ООО "Издательский Дом "Кристалл"", 2001. (Б-ка мировой лит.). OCR Бычков М.Н. mailto: ----------------------------------------------------------------------------

ГЛАВА I

Нам необходимо сменить обстановку. - История, служащая наглядным примером того, какие печальные последствия влечет за собой хитрость. - Малодушие Джорджа. - У Гарриса рождаются идеи. - Повесть о Старом Моряке и Салаге-Яхтсмене. Хорошие парни. - Чем опасен ветер с берега. - Чем чреват ветер с моря. - Назойливость Этельберты. - Сырость на речных берегах. - Гаррис предлагает велопробег. - Джордж думает о ветре. - Гаррис предлагает Шварцвальд. - Джордж размышляет о тамошних горах. - План, предложенный Гаррисом для покорения вершин. - Вмешательство миссис Гаррис - Сменить обстановку, - сказал Гаррис. - Без этого мы пропадем. Тут открылась дверь, и на пороге появилась миссис Гаррис; оказалось, что ее послала Этельберта напомнить мне, что засиживаться нам нельзя, - дома остался Кларенс. Этельберта вечно расстраивается по пустякам, и дети ее частенько беспокоят. Ничего особенного с нашим ребенком не случилось. Просто утром они с тетушкой вышли погулять, и каждый раз, когда Кларенс останавливался у кондитерской и начинал со свойственным детям любопытством рассматривать выставленный на витрине товар, она немедленно волокла его к прилавку и пичкала пирожными и ромовыми бабами; наконец, это ему надоело, и он вежливо, но твердо заявил, что сыт сластями по горло. За завтраком Кларенс ограничился всего лишь одной порцией пудинга; этого и следовало ожидать, но Этельберта решила, что он чем-то заболел. От себя миссис Гаррис добавила, что если мы не поспешим в гостиную, то руками рискуем лишить себя удовольствия послушать, как Мюриэль будет изображать в лицах "Сумасшедшее чаепитие" из "Алисы в стране чудес". Мюриэль - второй ребенок Гарриса; ей восемь лет, но развита она не по годам. Однако такую серьезную литературу я предпочитаю изучать по первоисточникам. Мы сказали, что выкурим по последней и придем, а также просили без нас не начинать. Миссис Гаррис обещала, насколько возможно, попридержать творческий порыв своего чада и удалилась. Как только дверь закрылась, Гаррис продолжил прерванную мысль. - Понятно, что речь идет, - сказал он, - о полной смене обстановки. Проблема была в том, как этого добиться. Джордж предложил "командировку". Это вполне в духе Джорджа. Он холостяк и не знает, что обвести замужнюю женщину вокруг пальца не так-то просто. У меня был один знакомый, молодой инженер. Как-то он решил съездить в Вену "по делам компании". Жена стала интересоваться, какие у компании могут быть "дела" в Вене. Он объяснил, что его посылают ознакомиться с шахтами, заложенными в окрестностях австрийской столицы, и представить соответствующий отчет. Жена сказала, что поедет с ним, - встречаются такие жены. Он принялся ее отговаривать: дескать, шахты - не самое подходящее место для хрупкой женщины. Она отвечала, что и без него это великолепно понимает и не собирается ползать по штрекам и забоям. Их жизнь в Вене виделась ей так: утром она спроваживает его на службу, а сама идет развлекаться - ей надо поискать кое-что в венских магазинах. Придумывать другой предлог было уже глупо, и отделаться от жены ему не удалось. Десять долгих летних дней он проползал по шахтам венской округи, а вечерами писал отчеты, которые она собственноручно носила на почту, и его начальник в Лондоне с недоумением читал длинные письма своего подчиненного, которого он никуда не посылал. Я не допускаю и мысли, что Этельберта или миссис Гаррис могут принадлежать к женам этой категории, не все же "командировкой" не следует злоупотреблять, лучше приберечь ее на крайний случай. - Нет, - сказал я. - Лукавить здесь ни к чему. Я пойду напрямик. Этельберте я скажу, что не ценим мы свое семейное счастье. Я ей скажу: чтобы по-настоящему понять, что это такое - а я просто обязан понять, что это такое, - я решил оторвать себя от семьи, по крайней мере, на три недели. Я скажу ей, - тут я повернулся к Гаррису, - что это ты призвал меня исполнить мою супружескую обязанность, что, если бы не ты... Гаррис засуетился и поставил стакан. - Послушай, старик, - перебил он, - прошу тебя, не делай этого. Она передаст твои слова моей жене, и... э-э-э... будет как-то неловко выслушивать комплименты, которых не заслужил. - Заслужил, заслужил, - убеждал я, - ты же первый предложил порастрястись немного. - Да, но идея-то исходит от тебя, - не дал договорить мне Гаррис. - Кто сказал, что, погружаясь в унылое однообразие повседневной жизни, мы совершаем непростительную ошибку, а домашний уют разжижает мозги? Не ты ли? - Я говорил о людях вообще, - пояснил я. - А мне показалось, что ты имел в виду именно нас, - сказал Гаррис. - Я уже было подумал, не обсудить ли эту мысль с Кларой, естественно, сославшись на тебя; она полагает, что ты очень умный. Уверен, что стоит мне... - Не стоит рисковать, - в свою очередь, перебил его я. - Дело это деликатное, но есть один выход. Скажем-ка, что всю кашу заварил Джордж. Я бы не сказал, что Джордж из тех, кто, не раздумывая, устремляется вам на помощь, и этот его недостаток порой раздражает. Вы, наверное, подумали, что он с радостью ухватился за редкую возможность помочь двум старым друзьям решить мудреную задачу? Не на такого напали. - Валяйте, говорите, - сказал Джордж, - но и я им скажу: с самого начала я ратовал за семейный отдых; вы берете детей, я беру тетю, и мы снимаем прелестный хуторок где-нибудь в Нормандии, на морском берегу, - климат там особо благотворно действует на неокрепший детский организм, а молоко такое, какого в Англии ни за какие деньги не достанешь. И не буду скрывать, что вы с негодованием отвергли мое предложение, уверяя, что одним нам будет веселее. Люди вроде Джорджа тонкого обхождения не понимают. С ними нельзя церемониться. - Ладно, - сказал Гаррис. - Твое предложение принимается, лично я - за. Снимаем хуторок. Ты привозишь тетю - я сам об этом позабочусь, - и так живем целый месяц. Дети тебя обожают - мы с Джей для них ноль без палочки. Эдгару ты обе шал показать, как надо ловить рыбу; а как похоже ты умеешь представлять диких зверей! Дик с Мюриэль всю неделю только о том и говорили, как ты в воскресенье ревел гиппопотамом. Днем - все на пикник в лес, будет-то нас всего одиннадцать человек, а по вечерам - музицирование и декламация. Мюриэль - ты уже, наверное, наслышан - разучила с полдюжины стишков, да и другие детишки от нее не отстанут. Джордж сдался - настоящей смелости в нем никогда не было, - но признать себя побежденным согласился не сразу. Он заявил, что это удар ниже пояса, и что раз уж мы такие подлые, трусливые, лживые и коварные типы, то он умывает руки, и что если я не собираюсь в одиночку осушить всю бутылку кларета, то он покорнейше просит налить и ему стаканчик. И тут же добавил, вне всякой связи с предыдущим, что на все это ему наплевать и он уверен, что и Этельберта, и миссис Гаррис - с их умом и проницательностью - ценят его высоко и нам ни за что не удастся убедить их, что он мог предложить такую ересь. Разделавшись с Джорджем, мы перешли к вопросу, на что бы нам сменить привычную обстановку. Гаррис, по своему обыкновению, ратовал за море. Он I сказал, что есть у него на примете одна яхта, именно то, что нам требуется управлять ею будем сами, обойдемся без лодырей, которые только и знают, что торчать на палубе, а ты им еще и плати. Какая уж тут романтика! А вот дайте Гаррису в подручные толкового юнгу - и он сам поведет судно. Беда в том, что мы эту яхту знали! (о чем ему и поведали). Как-то Гаррису удалось заманить нас туда. Яхта пахла затхлой водой и водорослями; этот букет заглушал все другие ароматы; обычный морской воздух в подметки ему не годился - пахло, как на грязевом курорте. Спрятаться от дождя негде: кают-компания - десять футов на четыре, причем половину площади занимает плита, которая при попытке подбросить уголька разваливается на куски. Ванну приходится принимать на палубе, и стоит тебе вылезти из лохани, как ветер тут же сдувает полотенце за борт. Всю интересную работу делали Гаррис и юнга: они бросали лаг, ставили рифы, отдавали швартовы, вставали к повороту; на нашу же долю выпало чистить картошку и драить палубу. - Ну, раз не хотите, - сказал Гаррис, - давайте наймем другую яхту - со шкипером, командой и всеми причиндалами. На это я никогда не пойду. Знаем мы этого шкипера: в его представлении отправиться на морскую прогулку значит лечь в дрейф, как они говорят, "в виду берега", причем того берега, где остались его жена, дети, любимая пивная, разлучаться с которыми он и не собирается. Мне самому довелось нанимать яхту. Было это давным-давно, на заре нашей супружеской жизни. Стечение трех роковых обстоятельств толкнуло меня на эту глупость: нежданно-негаданно я получил кучу денег; Этельберта стала жаловаться, что соскучилась по морскому воздуху; в то злополучное утро, совершенно случайно, читая в клубе свежий номер "Спортсмена", я наткнулся на объявление: "Для любителей парусного спорта. Уникальная возможность. "Гончая", 28-тонный ял. В связи со срочным отъездом сдается на любой срок быстроходная яхта с великолепной оснасткой. Две каюты и салон; пианино фирмы "Воффенкопф"; новое прачечное оборудование. Условия: десять гиней в неделю. Обращаться по адресу: Пертви и Кo, д. 3а, Баклсбери". Все складывалось как нельзя лучше. "Новое прачечное оборудование" меня мало волновало, со стиркой можно подождать. Но "пианино фирмы "Воффенкопф"" звучало заманчиво. Я представил себе летний вечер, уютный салон, Этельберту, сидящую за инструментом; вот она берет первые аккорды - и тут вступает хор матросов (предварительно порепетировав); а наша яхта мчится на всех парусах в родной порт. Я сел в кеб и поехал прямо в Баклсбери, д. 3а. В мистере Пертви не было ничего примечательного; скромная контора помешалась на четвертом этаже. Мистер Пертви показал мне цветную акварель, на которой была изображена "Гончая", обгоняющая ветер. Палуба вздымалась под углом девяносто пять градусов. Людей на палубе не было, они, должно быть, попадали за борт. И действительно, трудно было понять, как матросы могли держаться на ногах, не приколотив себя к палубе. Я поделился своими соображениями на этот счет с хозяином, но он мне объяснил, что на картине изображено, как "Гончая" обходит кого-то там на повороте - факт, как известно, имевший место на гонках в Медуэйе. Мистер Пертви был настолько уверен в том, что все подробности той регаты мне досконально известны, что я постеснялся задавать вопросы. Два цветных пятнышка у рамки, которые я по наивности принял за бабочек, оказались, как выяснилось, вторым и третьим призерами престижных гонок. Фотография яхты, стоящей на якоре близ Грейвсэнда, производила меньшее впечатление, зато яхта на ней казалась более устойчивой. Удовлетворившись ответами на все мои вопросы, я нанял яхту на две недели. Оказалось, мне крайне повезло, что яхта требуется только на две недели (позднее я понял, что это действительно так): эти сроки устраивали другого нанимателя. Потребуйся яхта мне на три недели, мистеру Пертви пришлось бы отказать. Когда мы договорились об условиях найма, мистер Пертви поинтересовался, нет ли у меня на примете шкипера. Я сказал, что нет, и оказалось, что мне опять страшно повезло (похоже, счастье само шло мне в руки в тот день): мистер Пертви был уверен, что вряд ли мне удастся найти шкипера лучшего, чем м-р Гойлиз, на чье попечение оставлена яхта. Это отличный моряк, - заверил меня мистер Пертви, - море он знает как свои пять пальцев и никогда понапрасну не рискует. Времени было еще немного, а яхта стояла в Харвидже. Я сел на поезд в десять сорок пять и примерно в час стоял уже на борту яхты и беседовал с м-ром Гойлизом. Во всех чертах этого толстяка сквозила какая-то отеческая заботливость. Я рассказал ему о своих планах: мы проходим Голландские острова и идем на Норвегию. Он ответил: "Есть, сэр!" - и, как мне показалось, с энтузиазмом воспринял это предложение; он сказал, что такое плавание придется ему по душе. Стали решать продовольственную проблему, и энтузиазм его вспыхнул с новой силой. Однако раскладка, предложенная м-ром Гойлизом, меня, признаться, несколько смутила. Живи мы во времена Дрейка и Испанских морей, я бы заподозрил, что затевается бунт и захват корабля. Но его добродушный смех рассеял мои опасения. Лишку, заверил он меня, не будет; если что и останется, то парни поделят между собой и возьмут домой - есть, кажется, такой морской закон. Мне показалось, что "лишку" хватит команде на зиму, но, не желая показаться скаредным, я промолчал. Количество спиртного потрясло меня в не меньшей степени. Я прикинул, сколько нам потребуется самим, и назвал цифру; затем м-р Гойлиз выступил от имени команды. К чести его замечу, что о своих людях он заботился. - Пьянства, мистер Гойлиз, я не допущу, - сказал я. - Пьянства? - удивился м-р Гойлиз. - Да какое это пьянство, если моряк плеснет себе в чай малость рому? Он объяснил, что его девиз - "Набери хорошую команду и обращайся с людьми по-человечески". - Они будут лучше работать, - сказал м-р Гойлиз, - и они к вам вернутся. Мне не хотелось, чтобы они возвращались. Еще не видя, я возненавидел их: они рисовались мне обжорами и пьяницами. Но м-р Гойлиз говорил так убедительно, а я был так неопытен, что и тут я пошел у него на поводу. Он заверил меня, что лично проследит, чтобы по этой статье остатков не оказалось. Набором команды м-р Гойлиз решил заняться самолично. Пара матросов и юнга - больше нам не потребуйся. Команда с делом управится. Если речь шла об уничтожении запасов еды и спиртного, то, по-моему, он несколько преувеличивал возможности человека, но, кто знает, может, имелось в виду управление яхтой. По пути домой я заскочил к портному и заказал спортивный костюм, который мне пообещали сшить срочно, а затем поехал к Этельберте и поведал обо всем, что успел натворить. Восторг ее был беспределен, и беспокоило лишь одно: успеет ли портниха сшить ей новое платье. Ох уж эти женщины! Мы недавно вернулись из свадебного путешествия, но оно было непродолжительным, и мы решили никого не приглашать, а провести время на яхте вдвоем. И слава Богу, что так решили. В понедельник мы выехали. Костюмы были готовы в срок. Не помню, в чем была Этельберта, но выглядела она очаровательно. На мне был темно-синий костюм, отороченный белой тесьмой, что, как мне кажется, весьма эффектно. М-р Гойлиз встретил нас на палубе и отрапортовал, что обед готов. Должен заметить, что с обязанностями кока он справлялся великолепно. Оценить по достоинству сноровку других членов команды мне так и не удалось - в деле я их не видел, - но, когда у меня хорошее настроение, я уклончиво говорю, что это были славные ребята. День я планировал так: как только команда отобедает, мы поднимаем якорь; я закуриваю сигару, мы с Этельбертой облокачиваемся о фальшборт и смотрим, как белые скалы отчизны милой медленно исчезают за горизонтом. Свою часть программы мы с Этельбертой выполнили и стали ждать. Поднять якорь никто не спешил. - Что-то они долго копаются, - заметила Этельберта. - За четырнадцать дней, - сказал я, - им необходимо прикончить хотя бы половину всех припасов. Естественно, обед у них затянулся. Но лучше их не торопить, а то они не осилят и четверти. - Скорее всего, они пошли спать, - сказала Этельберта немного погодя. - Уже пора пить чай. Они определенно не спешили. Я прошел на ют и позвал м-ра Гойлиза. Кричать пришлось трижды, и лишь после этого он чинно поднялся на палубу. За то время, как мы не виделись, он как-то погрузнел и обрюзг. В зубах он сжимал окурок сигары. - Доложите, когда вы будете готовы, капитан Гойлиз, - сказал я. - Мы выходим в море. Капитан Гойлиз вынул изо рта окурок. - С вашего позволения, сэр, - ответил он, - сегодня ничего не выйдет. - Почему? Чем вам не нравится сегодняшний день? - удивился я. Как известно, моряки - народ суеверный, а понедельник - день тяжелый. - День как день, сэр, - ответил капитан Гойлиз. - Да вот ветер мне не нравится. Не похоже, что он переменится. - Как? - удивился я. - Разве нам нужен другой ветер? По-моему, он дует как раз туда, куда нам надо. - Вот-вот, - сказал капитан Гойлиз. - Это вы правильно выразились: "куда нам надо". Все мы там будем, но спешить не надо. А если мы выйдем в море при таком ветре, то там и будем. Понимаете, сэр, - объяснил он, заметив мое недоумение, - это, по-нашему, "береговой ветер", то есть дует он вроде как бы с берега. Поразмыслив, я пришел к выводу, что он прав: ветер и в самом деле дул с берега. - Может, к утру он и переменится, - утешил меня капитан Гойлиз. - В любом случае ветер не сильный, а якорь у нас крепкий. Капитан водрузил окурок на прежнее место, а я пошел к Этельберте и объяснил ей, почему мы стоим. Восторг Этельберты за то время, что мы пробыли на борту яла, слегка поостыл, и она захотела узнать, что мешает нам выйти в море при ветре с берега. - Если ветер дует с берега, то он будет гнать яхту в море, - сказала Этельберта. - Если же ветер будет дуть с моря, он отгонит нас к берегу. По-моему, дует как раз тот ветер, который нам нужен. Я стал объяснять: - Ты ничего не понимаешь, дорогая моя. На первый взгляд, это тот ветер, а на самом деле - не тот. Это, по-нашему, по-морскому, - береговой ветер, а нет ничего опаснее берегового ветра. Этельберте захотелось узнать, чем опасен береговой ветер. Ее занудство начинало раздражать, кажется, я даже повысил голос - однообразные покачивания яхты, стоящей на приколе, любого доведут до белого каления. - Объяснять это слишком долго, - ответил я (мне и жизни бы не хватило - я и сам ничего не понимал), - но пускаться в плавание, когда дует такой ветер, - верх беспечности, а я слишком тебя люблю, дорогая, чтобы подвергать твою жизнь бессмысленному риску. По-моему, я довольно ловко вывернулся, но, прекратив допрос, Этельберта заявила, что раз так, то до завтрашнего дня на палубе делать нечего, и мы спустились в каюту. Я поднялся ни свет ни заря; ветер задул с севера, на что я и обратил внимание капитана Гойлиза. - Вот-вот, - сокрушенно сказал он. - В том-то и беда, и ничего тут не поделаешь. - Так, по-вашему, сегодня нам выйти тоже не удастся? - взорвался я. Но он не обиделся, а лишь рассмеялся. - Ну вы даете, сэр! - сказал он, - Коли вам надо в Инсвич, то ветерок что надо, но мы же идем к Голландии. Тут уж ничего не попишешь. Я довел эту скорбную весть до сведения Этельберты, и мы решили провести день на берегу. Нельзя сказать, чтобы в Хардвидже жизнь била ключом, а вечером там просто некуда пойти. Мы перекусили в трактире и вернулись в бухту, где битый час прождали капитана Гойлиза. Наконец он явился. Капитан Гойлиз был очень оживлен (в отличие от нас), и я уж было решил, что он попросту пьян, но он заверил нас, что спиртного на дух не переносит, разве что стаканчик горячего грога на сон грядущий. За ночь ветер переменился на южный, что вызвало новые опасения капитана Гойлиза: оказывается, мы одинаково рискуем и стоя на якоре, и пытаясь выйти в море остается лишь уповать, что ветер переменится, прежде чем успеет что-нибудь натворить. Этельберта уже невзлюбила яхту; она сказала, что с куда большим удовольствием провела бы неделю в купальной кабинке - ту, по крайней мере, не болтает. В Хардвидже мы провели весь следующий день и всю следующую ночь и еще один день: ветер не менялся. Ночевали мы в "Голове короля". В пятницу задул восточный ветер. Я пошел в гавань, разыскал капитана Гойлиза и предложил ему, в силу благоприятно сложившихся обстоятельств, немедленно выбирать якорь и ставить паруса. Похоже, моя категоричность его рассердила. - Сразу видно, сэр, что вы в нашем деле не разбираетесь, - сказал он. - Как тут поставишь паруса? Ветер дует прямо с моря. Я спросил: - Капитан Гойлиз, признайтесь мне откровенно: что за штуку я нанял? Яхту или понтонный домик? Вопрос его слегка озадачил. - Это ял. - Я вот что хочу узнать, - объяснил я. - Может ли эта лоханка ходить под парусом или она поставлена здесь на вечную стоянку? Если она стоит на мертвом якоре, то так и скажите, зачем же темнить? Мы разведем в ящиках плющ, пустим его вокруг иллюминаторов, на палубе посадим цветы, натянем тент, чтобы было поуютней. Если же, с другой стороны, она способна к перемещению... - К перемещению! - взорвался капитан Гойлиз. - Да дайте мне нужный ветер, и "Гончая"... Я поинтересовался: - А какой вам нужен ветер? Капитан Гойлиз почесал в затылке. - На этой неделе, - продолжал я, - дул норд, зюйд, ост и вест во всех сочетаниях. Если на розе ветров имеется еще какой-нибудь ветер, то не стесняйтесь и скажите мне, я готов подождать. Если же такового нет и наш якорь еще не прирос ко дну, то давайте сегодня же его поднимем и посмотрим, чем это кончится. Он понял, что на этот раз я от него не отстану. - Есть, сэр! - сказал он. - Дело хозяйское, мне что скажут, то я и делаю. У меня, слава Богу, лишь один несовершеннолетний сын. Надеюсь, ваши наследники уж что-нибудь сделают для бедной вдовы. Его похоронная торжественность произвела впечатление. - М-р Гойлиз, - сказал я, - вы можете быть со мной откровенны. Могу ли я надеяться, что наступит такая погода, когда мы сможем выбраться из этой чертовой дыры? Капитан Гойлиз вновь повеселел. - Видите ли, сэр, - сказал он, - это берег хитрый! Если нам удастся выйти в море, то все пойдет как по маслу, но отчалить в такой скорлупке, как наша, - это доложу я вам, сэр, работенка не из легких. Я расстался с капитаном Гойлизом, взяв с него слове не спускать глаз с погоды, как мать со спящего младенца, это сравнение принадлежит лично ему, и меня оно расстрогало. В двенадцать часов я увидел его еще раз - он занимался метеорологическими наблюдениями, выглядывая из окна трактира "Якоря и цепи". Но в пять вечера того же дня мне нежданно-негаданно улыбнулась удача: на главной улице я встретил двух своих приятелей-яхтсменов; у них полетел руль, и пришлось зайти в Хардвидж. Моя печальная история их не столько огорчила, сколько обрадовала. Капитан Гойлиз с командой все еще следили за погодой. Я помчался в "Голову короля" за Этельбертой. Вчетвером мы прокрались в гавань, где стояла наша посудина. На борту, кроме юнги, никого не было; мои приятели встали по местам, и в шесть часов вечера мы уже весело мчались вдоль берега. Переночевали мы в Олдборо, а на следующий день были уже у Ярмуте. Тут нам пришлось расстаться: им надо было ехать - и я решил отказаться от яхты. Ранним утром на пляже мы пустили с молотка всю провизию. Я понес убытки, но мысль, что удалось насолить капитану Гойлизу, утешала. Я оставил "Гончую" на попечение какого-то местного морехода, который взялся за пару соверенов доставить ее в Хардвидж. Кто знает, может, и бывают яхты не такие, как "Гончая", может, и встречаются шкиперы, не похожие на мистера Гойлиза, но тот печальный опыт породил у меня стойкое отвращение как к первым, так и к последним. Джордж также считал, что с яхтами много возни. Предложение Гарриса не прошло. - А что если спуститься по Темзе? - сказал Гаррис. - Когда-то мы славно провели там время. Джордж молча затянулся сигарой; я расколол еще один орех. - Темза уже не та, что в былые времена, - сказал я,не знаю, в чем дело, но что-то явно не так, какая-то сырость; у меня начинается кашель. - Да и со мной творится что-то неладное, - подхватил Джордж. - Не могу спать у реки, хоть убей. Весной я целую неделю жил у Джо, так каждую ночь просыпался в семь, и дальше сон уже не шел. - Оставим и это предложение без последствий, - продолжил Гаррис. - Мне река тоже не по душе - разыгрывается подагра. - Мне полезен горный воздух, - сказал я. - Как насчет похода по Шотландии? - В Шотландии сыро, - сказал Джордж. - В позапрошлом году я был в Шотландии три недели и три недели не просыхал... не в том смысле, конечно. - Хорошо бы съездить в Швейцарию, - предложил Гаррис. - И не мечтай. Одних нас в Швейцарию ни за что не отпустят, - остудил его я. - Помните, как вышло в прошлый раз? Нам нужно найти такие условия, в которых чахнут нежные женские и детские организмы, найти такую страну, где дороги плохи, а гостиницы отвратительны, где нет никаких удобств и нужно работать ногами. Возможно, придется и голодать... - Полегче на поворотах! - закричал Джордж. - Полегче! Не забывайте, я ведь тоже еду. - Идея! - воскликнул Гаррис. - Велопробег! Путешествие на велосипедах! Лицо Джорджа выражало колебания. - Когда едешь на велосипеде, то дорога всегда идет в гору, - сказал он. - И ветер дует в лицо. - Но бывают и спуски, и попутный ветер, - сказал Гаррис. - Что-то я этого не замечал, - возразил Джордж. - Лучше велосипеда ничего не придумаешь, - убеждал Гаррис. Я был склонен разделить его восторги. - И я вам скажу, куда мы отправимся, - продолжал он, - в Шварцвальд. - Но это же сплошной подъем! - воскликнул Джордж. - Не совсем, - возразил Гаррис, - скажем, на две трети. И вы забываете об одном. Он опасливо огляделся и зашептал. - В горы проложена железная колея, а по ней ходят такие вагончики с зубчатыми колесиками... Тут отворилась дверь и появилась миссис Гаррис. Она сказала, что Этельберта уже надевает шляпку, а Мюриэль, так нас и не дождавшись, представила публике "Сумасшедшее чаепитие". - Клуб, завтра, четыре, - прошипел мне на ухо Гаррис, я передал информацию Джорджу, и мы пошли наверх.

ГЛАВА II

Деликатное дело. - Что могла бы сказать Этельберта. - Что она сказала. - Что сказала миссис Гаррис. - Что мы сказали Джорджу. - Выезд назначен на среду. - Джордж предоставляет нам возможность расширить кругозор. - Наши с Гаррисам сомнения. - Кто на тандеме работает больше? - Мнение на этот счет сидящего спереди. - Что думает сидящий сзади. - Как Гаррис потерял свою жену. - Вопрос о багаже. - Премудрость покойного дядюшки Поджера. - Начало истории о человеке с сумкой С Этельбертой я решил объясниться в тот же вечер. Для начала я сделаю вид, что неважно себя чувствую. Суть в том, что Этельберта это должна заметить. Я с ней соглашусь и объясню все переутомлением. Затем я непринужденно переведу разговор на состояние моего здоровья в целом: станет очевидной необходимость принять энергичные и безотлагательные меры. Я даже полагал возможным, проявив известный такт, повернуть дело так, что Этельберта сама предложит мне съездить куда-нибудь. Я представлял, как она говорит: "Нет, дорогой, тебе необходимо переменить обстановку. Не спорь со мной, тебе надо уехать куда-нибудь на месяц. Нет, и не проси, с тобой я не поеду. Тебе нужно побыть с другими людьми. Попробуй уговорить Джорджа и Гарриса - может, они согласятся поехать с тобой. Поверь мне, при твоей работе отдых просто необходим. Постарайся на время забыть, что детям нужны уроки музыки, ботинки, велосипеды, настойка ревеня три раза в день. Постарайся не думать, что на свете есть кухарки, обойщики, соседские собаки и счета от мясника. Есть еще на свете потаенные уголки, где все ново и незнакомо, где твой утомленный мозг обретет покой, где тебя осенят новые мысли. Поезжай туда, а я за это время успею соскучиться по тебе, по достоинству оценю твою доброту и преданность, а то я начинаю забывать о них - ведь человек, привыкая, перестает замечать сияние солнца и красоту луны. Поезжай и возвращайся отдохнувшим душой и телом, еще лучшим и умнее, чем сейчас". Но даже если наши желания и сбываются, то подается это совсем под другим соусом. С самого начала все пошло прахом: Этельберта не заметила, что я неважно себя чувствую; пришлось обратить на это ее внимание. - Извини, дорогая, мне что-то нездоровится. - Да? А я ничего и не заметила. Что с тобой? - Сам не знаю, - ответил я. - Боюсь, это надолго. - Это все виски, - решила Этельберта. - Ты обычно не пьешь, только у Гаррисов. От виски тебе всегда плохо. - Виски тут ни при чем, - заметил я. - Надо смотреть глубже. По-моему, мой недуг скорее душевный, чем телесный. - Ты опять начитался критических статей, - сказала Этельберта. - Почему бы тебе не послушать моего совета и бросить их в огонь? - И статьи здесь ни при чем. За последнее время мне попалась пара весьма лестных отзывов. - Так в чем же дело? - спросила Этельберта. - Ведь должна же быть какая-то причина! - Нет, - ответил я, - в том-то все и дело, что причины нет. Одно лишь могу сказать: в последнее время мною овладело странное чувство беспокойства. - Этельберта посмотрела на меня с любопытством, но ничего не сказала, и я продолжил: - Это утомительное однообразие жизни, эта сплошная череда тихих, безоблачных дней) способны вселить беспокойство в кого угодно. - Нашел, на что жаловаться, - сказала Этельберта. - Кто знает, наступят пасмурные дни, и не думаю, что они) придутся нам по душе. - А я в этом не так уж и уверен, - ответил я. - В жизни, наполненной одними лишь радостями, даже боль, представь себе, может явиться желанным разнообразием. Я иногда задумываюсь, не считают ли святые в раю полнейшую безмятежность своего существования тяжким бременем. По мне, вечное блаженство, не прерываемое ни одной контрастной нотой, способно свести с ума. Возможно, я странный человек, порой я сам себя с трудом понимаю. Бывают моменты, - добавил я, - когда я себя ненавижу. Частенько такой маленький монолог, заключающий намек на некие тайны, скрытые в глубинах нашего сознания, трогает Этельберту, но сегодня, к моему удивлению, он не произвел на нее должного впечатления. Насчет жизни в раю она посоветовала мне не волноваться, заметив, что это мне не грозит; то, что я - человек странный, всем известно, тут уж ничего не поделаешь, и если другие меня терпят, то нечего и расстраиваться. От однообразия жизни, добавила она, страдают все, тут она со мною согласна. - Ты даже представить себе не можешь, как иногда хочется, - сказала Этельберта, - уехать куда-нибудь, бросив все, даже тебя. Но я знаю, что это невозможно, так что всерьез об этом и не задумываюсь. До этого я никогда не слышал, чтобы Этельберта разговаривала в таком тоне. Это меня озадачило и безмерно опечалило. - С твоей стороны очень жестоко говорить мне такие слова. Хорошие жены так не думают. - Я знаю, - ответила она, - поэтому раньше и не говорила. Вам, мужчинам, этого не понять, - продолжала Этельберта. - Как бы женщина ни любила мужчину, порой он ее утомляет. Ты даже представить себе не можешь, как иногда хочется надеть шляпку и пойти куда-нибудь, и чтобы никто тебя не спрашивал, куда ты идешь и зачем, как долго тебя не будет и когда ты вернешься. Ты даже представить себе не можешь, как мне иногда хочется заказать обед, который понравился бы мне и детям, но при виде которого ты нахлобучил бы шляпу и отправился в клуб. Ты даже представить себе не можешь, как мне иногда хочется пригласить подругу, которую я люблю, а ты терпеть не можешь; встречаться с людьми, с которыми я хочу встречаться, ложиться спать, когда клонит в сон, и вставать, когда захочется. Два человека, живущие вместе, вынуждены приносить в жертву друг другу свои желания. Надо все же иногда расслабляться. Теперь, хорошенько обдумав слова Этельберты, я понимаю, насколько они мудры, но тогда, признаться, они меня возмутили. - Если ты желаешь избавиться от меня... - Не петушись, - сказала Этельберта. - Я хочу избавиться от тебя всего лишь на несколько недель. За это время я успею забыть, что в тебе есть два-три острых угла, и вспомню, что в остальном ты очень милый, и буду с нетерпением ждать твоего возвращения, как, бывало, ждала тебя раньше, когда мы виделись не так часто. А теперь я перестаю замечать тебя - ведь перестают же замечать сияние солнца, и всего лишь потому, что видят его каждый день. Тон, взятый Этельбертой, мне не понравился. Проникнуть в суть вещей она не может, и не ей рассуждать на столь деликатную тему, как эта. То, что женщина с вожделением предвкушает трех-четырехнедельное отсутствие мужа, показалось мне ненормальным: хорошие жены об этом не мечтают. На Этельберту это было не похоже. Мне стало не по себе; я понял, что никакой поездки мне не надо. Если бы не Джордж и Гаррис, я бы от нее отказался. Но так как мы уже договорились, то отступать было некуда. - Отлично, Этельберта, - ответил я, - будь по-твоему. Если хочешь отдохнуть от меня, отдыхай на здоровье. Боюсь показаться чересчур навязчивым, но, как муж, все же осмелюсь полюбопытствовать: что ты собираешься делать в мое отсутствие? - Мы хотим снять домик в Фолькстоне, - сообщила Этельберта, - мы едем туда вместе с Кейт. И если ты хочешь удружить Кларе Гаррис, - добавила она, - уговори Гарриса поехать с тобой, и тогда к нам присоединится Клара. Когда-то - вас еще мы не знали - мы славно проводили время втроем и теперь с радостью вспомним былые денечки. Как по-твоему, - продолжала Этельберта, - тебе удастся уговорить Гарриса? Я сказал, что постараюсь. - Золотко ты мое, - добавила Этельберта. - Постарайся как следует. Можете взять с собой Джорджа. Я ответил, что брать с собой Джорджа нет никакого резона, намекая на то, что Джордж холостяк и ничью жизнь не портит. Но женщины иносказаний не понимают. Этельберта лишь заметила, что бросить Джорджа одного было бы жестоко. Я пообещал передать это ему. Днем в клубе я встретил Гарриса и спросил, как у него дела. - А, все в порядке, меня отпустили, - ответил он. Но, судя по тону, было не похоже, что это приводило его в восторг. Я стал вытягивать из него подробности. - Все шло как по маслу, - продолжал он. - Она сказала, что Джордж хорошо придумал и мне это пойдет на пользу. - По-моему, все в порядке, - сказал я. - Что же тебе не нравится? - Все было в порядке, но на этом дело не кончилось. Затем разговор зашел о другом. - Понятно. - Ей взбрело в голову установить в доме ванну, - продолжал он. - Уже наслышан, - сказал я. - Эту же самую мысль она подсказала Этельберте. - Что ж, мне пришлось согласиться: меня застали врасплох, и я не мог спорить - ведь обо всем другом мы так мило договорились. Это обойдется мне не меньше ста фунтов. - Неужели так дорого? - спросил я. - Дешевле не выйдет, - ответил Гаррис, - сама ванна стоит шестьдесят фунтов. Мне было больно слышать это. - Потом еще кухонная плита. Во всех бедах, случившихся в доме за последние два года, виновата эта кухонная плита. - Это мне знакомо. За годы совместной жизни мы сменили семь квартир, и все семь плит были одна хуже другой. Наша нынешняя - мало того, что ни на что не годится, еще и издевается. Она заранее знает, когда будут гости, и тогда на ней вообще ничего не приготовишь. - А мы покупаем новую, - сказал Гаррис, но без всякой гордости. - Клара считает, что так мы сэкономим на ремонте. По-моему, если женщине вздумается купить бриллиантовую тиару, она объяснит, что таким образом экономит на шляпках. - Во сколько, по-твоему, вам обойдется плита? - спросил я. Этот вопрос меня заинтересовал. - Не знаю, - ответил Гаррис, - наверное, еще в двадцать фунтов. А потом речь зашла о пианино. Ты когда-нибудь замечал, чем одно пианино отличается от другого? - Одни звучат громче других. Но к этому привыкаешь. - В нашем первая октава никуда не годится, - сказал Гаррис. - Между прочим, что такое первая октава? - Это справа, такие пронзительные клавиши, - пояснил я, - они орут, как будто им наступили на хвост. По ним колотят в конце всех попурри. - Одного пианино им мало. Мне велено старое передвинуть в детскую, а новое поставить в гостиной. - Что еще? - Все, - сказал Гаррис. - На большее ее не хватило. - Когда ты придешь домой, они придумают еще кое-что. - Что? - сказал Гаррис. - Домик в Фолькстоне, сроком на месяц. - Зачем ей домик в Фолькстоне? - сказал Гаррис. - Жить, - высказал предположение я. - Жить там летом. - На лето она с детьми собиралась к родственникам в Уэльс; нас туда звали. - Возможно, она съездит в Уэльс до того, как отправится в Фолькстон, а может, заедет в Уэльс на обратном пути, но, несомненно, ей захочется снять на лето домик в Фолькстоне. Возможно, я и ошибаюсь - вижу, что тебе этого хочется, - но есть у меня предчувствие, что я всетаки прав. - Похоже, наша поездка нам дорого обойдется. - Это была идиотская затея с самого начала. - Мы были дураками, что послушались его. То ли еще будет! - Вечно он что-нибудь выдумывает, - согласился я. - Упрямый болван, - добавил Гаррис. Тут мы услышали голос Джорджа в передней. Он спрашивал, нет ли ему писем. - Лучше ему ничего не говорить, - предложил я. - Теперь уже поздно отступать. - В этом нет никакого смысла, - ответил Гаррис. - Покупать ванну и пианино мне все равно придется, так или иначе. Вошел Джордж. Он был в отличном настроении. - Ну, - сказал он, - все в порядке? Удалось? Что-то в его тоне мне не понравилось. Я заметил, что и Гарриса он возмутил. - Что удалось? - сказал я. - Ну, отпроситься, - уточнил Джордж. Я понял, что настало самое время объяснить Джорджу, что к чему. - В семейной жизни, - провозгласил я, - мужчина повелевает, женщина подчиняется. Это ее долг: жена да убоится мужа своего. Джордж сложил руки и возвел очи горе. - Мы можем зубоскалить и острить на эту тему, - продолжал я, - но, когда доходит до дела, получается вот что. Мы известили своих жен, что уезжаем. Естественно, они огорчились. Они были не прочь поехать с нами, но, поняв, что это невозможно, стали умолять нас не покидать их. Но мы разъяснили им, что думаем на этот счет, и - на этом все кончилось. Джордж скептически хмыкнул: - Простите меня, в этих вещах я не разбираюсь. Я всего лишь холостяк. Мне говорят одно, другое, третье, а я - слушаю. - И поступаешь неверно. Если тебе будет нужно что-нибудь узнать, приходи ко мне или Гаррису, и мы предоставим тебе исчерпывающую информацию по вопросам этики семейной жизни. Джордж нас поблагодарил, и мы сразу же перешли к делу. - Когда мы выезжаем? - спросил Джордж. - Мне кажется, - сказал Гаррис, - с этим не надо тянуть. По-моему, он стремился уехать раньше, чем миссис Гаррис придумает еще что-нибудь. Мы остановились на следующей среде. - Как насчет маршрута? - поинтересовался Гаррис. - У меня есть идея, - сказал Джордж. - Я полагаю, что вы, друзья, естественно, горите желанием расширить свой кругозор. Я заметил: - Вообще-то, дальше его расширять нам уже некуда. Но, впрочем, если это не повлечет за собой излишних затрат и чрезмерных физических усилий, то мы не прочь. - На этот счет можете быть спокойны, - сказал Джордж. - Мы повидали Голландию и Рейн. А теперь я предлагаю доехать на пароходе до Гамбурга, осмотреть Берлин и Дрезден, а затем отправиться в Шварцвальд через Нюрнберг и Штутгарт. - Мне говорили, что есть прекрасные уголки в Месопотамии, - пробормотал Гаррис. Джордж сказал, что Месопотамия уж слишком не по пути, но его маршрут вполне приемлем. К счастью ли, к несчастью, но он нас убедил. - Средства передвижения, - сказал Джордж, - как договорились. Я и Гаррис на тандеме, Джей... - Я не согласен, - решительно перебил Гаррис. - Ты и Джей на тандеме, а я - на одноместном. - Мне все равно, - согласился Джордж. - Я и Джей на тандеме, Гаррис... - Можно установить очередность, - перебил я, - но всю дорогу везти Джорджа я не намерен. Груз нужно распределить поровну. - Ладно, - согласился Гаррис, - давай распределим. Но нужно решительно потребовать, чтобы он работал. - Кто работал? - не понял Джордж. - Ты работал, - объяснил ему Гаррис. - Во всяком случае, на подъеме. - Боже праведный! - воскликнул Джордж. - Неужели вам не хочется слегка поразмяться? Тандем - вещь неприятная. Человек, сидящий спереди, уверен, что сидящий сзади ничего не делает; той же точки зрения придерживается и сидящий сзади: единств венная движущая сила - это он, а сидящий спереди попросту валяет дурака. Эта тайна так никогда и не раскроется. Чувствуешь себя неуютно, когда, с одной стороны. Благоразумие подсказывает тебе: "Не переусердствуй, твое сердце не выдержит такой нагрузки", а Справедливость нашептывает: "Почему ты все должен делать один? Это не кеб. Он не пассажир", - а твой напарник, в свою очередь, орет: "Эй, что случилось? Упустил педаль?" Гаррис во время свадебного путешествия доставил сам! себе массу хлопот, и все из-за того, что никак невозможно понять, чем занят твой напарник. Они с женой путешествовали на велосипеде по Голландии. Дороги там мостят булыжником, и машину основательно трясло. - Пригнись, - сказал Гаррис, не поворачивая головы. Миссис Гаррис решила, что он сказал: "Прыгай!" Почему она решила, что он сказал: "Прыгай!", когда он сказал: "Пригнись!", никто из них объяснить не может. Миссис Гаррис считает: "Если бы ты сказал "Пригнись!", с какой стати я бы стала прыгать?" Гаррис считает: "Если бы я хотел, чтобы ты спрыгнула, с какой стати я бы сказал: "Пригнись!" Горечь тех дней прошла, но и сейчас они спорят по этому поводу. Как бы то ни было, но факт остается фактом: миссис Гаррис спрыгнула, а Гаррис продолжал усиленно нажимать на педали, считая, что она все еще сидит сзади. Поначалу ей казалось, что он летит в гору лишь затем, чтобы показать, на что способен. Тогда они оба были молоды и он любил выкидывать подобные фокусы. Она думала, что в конце подъема он спрыгнет на землю и, опершись на велосипед, приняв позу, полную небрежного изящества, станет поджидать ее. Когда же, увидев, что, преодолев подъем, он и не думает останавливаться, а напротив, поднажав на педали, мчится по длинному пологому спуску, она сначала удивилась, затем возмутилась и, наконец, испугалась. Она взбежала на горку и крикнула, но он даже не обернулся. Она видела, как он проехал по дороге мили с полторы, а затем исчез в лесу. Она села на дорогу и заплакала. Утром они немного повздорили из-за какого-то пустяка, и она стала думать, не воспринял ли он ссору всерьез и не решил ли ее бросить. Денег у нее не было, голландского она не знала. Подошли люди, стали ее жалеть. Она попыталась объяснить им, что случилось. Они поняли, что она что-то потеряла, но что именно - взять в толк не могли. Ее проводили до ближайшей деревни и там нашли полицейского. Из ее пантомимы он заключил, что какой-то мужчина украл у нее велосипед. Связались по телеграфу с окрестными деревнями и в одной из них обнаружили несчастного мальчишку, ехавшего на дамском велосипеде допотопной конструкции. Мальчишку задержали и доставили к ней на телеге, но так как она не выказала ни малейшего интереса ни к нему, ни к его велосипеду, то мальчишку отпустили подобру-поздорову. Тем временем Гаррис в отличном настроении продолжал свой путь. Ему показалось, что внезапно он стал сильнее и выносливее. Он сказал, обращаясь к воображаемой миссис Гаррис: "Никогда еще машина не казалась мне такой легкой. По-моему, это здешний воздух, он явно идет мне на пользу". Затем он велел ей не бояться, а он покажет, на что способен. Он пригнулся к рулю и поднажал на педали. Велосипед полетел по дороге как птица. Фермеры и церкви, собаки и цыплята исчезали из виду, едва успев появиться. Старики с изумлением глядели на него, дети восторженно кричали вслед. Так он промчался пять миль. Тут, как он объясняет, у него закралось подозрение, что что-то неладно. Молчаливость миссис Гаррис его не смущала: дул сильный ветер, да и машина порядком тарахтела. Он стал ощущать пустоту. Он протянул руку назад, но там никого не было. Он спрыгнул, а правильнее сказать, вылетел из седла и оглянулся на дорогу. Она тянулась, светлая и прямая, сквозь темный лес, и ни одной живой души на ней не было видно. Он вскочил в седло и помчался назад. Через десять минут он доехал до развилки - вместо одной дороги стало четыре. Он слез и стал вспоминать, по какой из них он сюда приехал. Пока он так размышлял, мимо проехал человек верхом на лошади. Гаррис остановил его и объяснил, что потерял жену. Человек не выразил ни удивления, ни сочувствия. Пока они беседовали, подошел другой крестьянин, которому первый объяснил, в чем дело, причем в его изложении выходил не несчастный случай, а забавный анекдот. Второго крестьянина больше всего удивило, что Гаррис поднимает шум по пустякам. Он ничего от них не добился, сел в седло и, проклиная своих собеседников, наудачу поехал по средней дороге. На середине подъема ему попалась веселая компания: две девицы и парень. Ему показалось, что они-то должны его понять. Он спросил, не встречалась ли им его жена. Они спросили, как она выглядит. Он недостаточно хорошо знал голландский, чтобы объяснить им толком. Он сказал, что это очень красивая женщина среднего роста - на большее его не хватило. Естественно, столь общее описание их не удовлетворило: этак каждый сможет присвоить себе чужую жену. Они спросили, как она была одета, - хоть убей, этого он не помнил. Я сомневаюсь, что вообще есть мужчины, которые могут сказать, как была одета женщина, с которой они расстались десять минут назад. Он вспомнил, что на ней была синяя юбка и, кажется, что-то еще. Не исключено, что это была блузка: в памяти всплыли смутные очертания пояса. Но что за блузка? Зеленая, желтая, голубая? Был ли воротничок, или она завязывалась на бант? Что было на шляпке - перья или цветы? А была ли шляпка? Он не осмеливался сказать, боясь, что ошибется и его ушлют за много миль искать то, что он не терял. Девицы стали хихикать, что взбесило Гарриса, которому было не до смеха. Парень, чтобы отвязаться от Гарриса, посоветовал ему обратиться в полицию. Гаррис отправился в ближайший город. В участке ему дали бумагу и велели в деталях описать внешность жены, а также указать, где, когда и при каких обстоятельствах она была утеряна. Где он ее потерял, Гаррис сказать не мог; единственное, что он мог сообщить, - это название деревни, где они обедали: там она была с ним, и выехали они, кажется, вместе. Полиция стала что-то подозревать; они захотели уточнить следующее. Первое: действительно ли утерянная приходится ему женой; второе: действительно ли он ее утерял; третье: зачем он ее утерял. С помощью трактирщика, который немного говорил по-английски, ему удалось отвести от себя подозрения. Они пообещали действовать и вечером доставили ее в крытом фургоне, приложив счет, подлежащий к оплате. Встреча не отличалась особой нежностью. Миссис Гаррис - плохая актриса, и ей стоит немалых трудов сдерживать свои чувства. В тот раз, как она честно призналась, она и не пыталась их сдерживать. Покончив с транспортом, мы перешли к вопросу о багаже. - Составим список, - сказал Джордж, приготовившись писать. Я обучил их этой премудрости; меня же, в свою очередь, много лет назад обучил дядюшка Поджер. - Всегда, прежде чем паковать веши, - говаривал дядюшка, - составь список. Это был скрупулезный человек. - Возьми лист бумаги, - он всегда начинал с самого начала, - и запиши все, что тебе может понадобиться; затем просмотри список еще раз и вычеркни все, без чего можно обойтись. Представь себе, что ты ложишься спать, - что тебе надо? Отлично, запиши и это, да не забудь, что белье придется менять. Ты встал - что ты делаешь? Умываешься. Чем? Мылом. Запиши мыло. Продолжай в том же духе. Затем переходи к одежде. Начни с ног. Что ты носишь на ногах? Ботинки, туфли, носки - запиши все это. И так, пока не дойдешь до головы. Что еще надо человеку кроме одежды? Немного бренди. Запиши и это. Штопор. Запиши и штопор, тогда не придется открывать бутылку зубами. Сам он неукоснительно придерживался этого плана. Составив список, он внимательно его просматривал (как и советовал), чтобы убедиться, что ничего не забыл. Затем он снова просматривал его и вычеркивал то, без чего можно обойтись. После этого он терял список. Джордж сказал: - Что может понадобиться на день-другой, возьмем собой на велосипеды. Тяжелые веши будем отправлять из города в город багажом. - Тут следует быть осторожным, - предупредил я, - был у меня один знакомый... Гаррис посмотрел на часы. - Мы послушаем об этом на пароходе, - перебил он. - Через полчаса мне надо встретить Клару на вокзале Ватерлоо. - Мой рассказ не займет и получаса, - возмутился я. - Это правдивая история, и я... - Не забудь ее, - сказал Джордж. - Говорят, в Шварцвальде по вечерам бывают дожди, тогда ты нас и потешишь. А сейчас нам надо закончить список. Всякий раз, как я начинаю эту историю, меня кто-нибудь перебивает. А ведь она произошла на самом деле.

ГЛАВА III

Один недостаток Гарриса. - Гаррис и его ангел-хранитель. - Патентованная фара. - Идеальное седло. - Специалист по наладке велосипедов. - Его острый глаз. - Его самонадеянность. - Что ему надо от жизни. - Как он выглядит. - Как от него избавиться. - Джордж в роли пророка. - Высокое искусство грубить на иностранном языке. - Джордж как исследователь глубин человеческой души. - Он предлагает эксперимент. - Он готов идти на риск. - Гаррис обещает подстраховать его на случай непредвиденных обстоятельств В понедельник днем ко мне зашел Гаррис; в руке он мусолил рекламный проспект какой-то велосипедной фирмы. Я сказал: - Послушай меня и выбрось его из головы. Гаррис удивился: - Что выбросить? - Патентованное, новейшее, производящее подлинный переворот в велосипедостроении, не имеющее себе равных приспособление для доверчивых дураков, рекламу которого ты держишь в руке, - как бы оно там ни называлось. - Ну не скажи: на спуске без тормозов не обойтись, а спуски у нас будут. - Согласен, тормоз нам не помешает; помешать нам может этот твой мудреный механизм, в устройстве которого никак не разобраться и который отказывает всякий Раз, когда требуется, чтобы он включился. - Эта штука срабатывает автоматически. - Можно мне не объяснять. Сердцем чувствую, что выйдет из этого "автоматизма". На подъеме она намертво заклинит колесо, и придется тащить машину на себе. Горный воздух на перевале пойдет ей на пользу, и она вдруг придет в сознание. На спуске она задумается о том, что успела уже натворить дел. Ее начнут мучить угрызения совести; наконец она дойдет до полного отчаяния. Она скажет себе: "Какой из меня тормоз? Разве я помогаю этим ребятам? Им от меня одни хлопоты. Дрянь я, а не тормоз", - и без предупреждения вцепится в колесо. Вот что будет делать твой тормоз. Забудь о нем и думать. Парень ты ничего, - продолжил я, - но есть у тебя один недостаток. - Какой такой недостаток? - негодующе спросил он. - Твоя доверчивость, - ответил я. - Ты веришь всем рекламам. Все эти экспериментальные устройства, все эти штучки, до которых додумались безумные велосипедных дел мастера, ты испытал на своей шкуре. Нет сомнений, твой ангел-хранитель - дух могучий и заботливый, до сих пор он о тебе пекся; но послушай меня, всему есть предел, не стоит более искушать его. С тех пор как ты купил велосипед, дел у него поприбавилось. Утихомирься, не доводи его. - Если бы все, - возразил он, - рассуждали, как ты, мир бы застыл на месте, прогресса бы не было. Если бы никто не испытывал изобретений, мы бы ходили в звериных шкурах. Лишь благодаря... - Я знаю все, что ты собираешься мне возразить, - перебил я. - Я был согласен ставить над собой опыты, пока мне не стукнуло тридцать пять; но после тридцати пяти, как мне представляется, человек имеет право подумать и о себе. Мы свой долг перед человечеством выполнили, особенно ты. Кто подорвался на патентованной газовой фаре? - Ты знаешь, тут я, скорее всего, сам виноват: по-моему, я уж слишком сильно затянул винты. - Охотно верю. Если что-то можно завинтить не так, то ты это непременно сделаешь. Ты должен помнить об этой своей склонности. В нашем споре это веский довод в мою пользу. Я же не видел, что ты там с ней делал; я лишь знаю, что мы тихо-мирно ехали по Уитби-роуд, беседовали о Тридцатилетней войне, и вдруг твоя фара взорвалась, как будто из ружья пальнули. От неожиданности я свалился в канаву. Никогда не забуду лица миссис Гаррис, когда я говорил ей, что ничего страшного не произошло, волноваться не следует - тебя уже несут на носилках, а врач с сестрой будут с минуты на минуту. - Жаль, что ты не подобрал фару. Хотелось бы разобраться, почему она так рванула. - Некогда было ползать и собирать осколки. По моим подсчетам, ушло бы часа два, чтобы собрать все, что от фары осталось. Что же касается вопроса, почему она "рванула", то уже сам по себе тот факт, что она рекламировалась как самая безопасная, не имеющая аналогов в мировой практике фара, намекал любому - но только не тебе - о неизбежности аварии. А еще была электрическая фара, - продолжал я. - Ну, та-то светила что надо, - ответил Гаррис. - Ты же сам говорил. - Днем на Кингз-роуд в Брайтоне она светила прекрасно, даже лошадь испугалась. Когда же стемнело и мы выехали за Кемп-Таун, она погасла, и тебя вызывали в суд за езду без огней. Может, ты помнишь, как мы погожими летними днями любили кататься по городу. В светлое время суток она старалась изо всех сил. К наступлению же сумерек, когда полагается включать освещение, она, естественно, уставала и требовала отдыха. - Да, она несколько раздражала, эта чертова фара, - пробормотал Гаррис. - Что было, то было. - Раздражала она меня; для твоей реакции я выбрал бы более сильное слово. А потом пошли седла, - продолжал я: хотелось, чтобы он запомнил урок на всю жизнь. - Скажи мне, были ли такие седла, которых ты не испробовал? - У меня есть заветная мечта, - признался он. - Подобрать седло, на котором удобно сидеть. - И думать забудь: мир, в котором мы живем, далек от совершенства; здесь все перемешалось - и радость и горе. Кто знает, может быть, за морем лежит чудесная страна, где седла делают из радуги на облачной подушке; в нашем же мире проще привыкнуть к чему-нибудь жесткому. Взять хотя бы то седло, которое ты приобрел в Бирмингеме; то, что состояло из двух половинок и походило на пару говяжьих почек. - Ты имеешь в виду то, в основу конструкции которого был положен анатомический принцип? - уточнил он. - Наверное, - ответил я, - На коробке была нарисована часть скелета, который сидит, вернее, та часть скелета, которая сидит. - Все верно; на схеме было показано правильное положение тела при... - Не будем уточнять; картинка мне показалась несколько неприличной. - С точки зрения медицины, все было правильно. - Не знаю, - сказал я. - Седоку, у которого, кроме костей, ничего нет, оно, возможно, и подошло бы. Я испытал его сам и со всей ответственностью заявляю: для человека, у которого есть кожа и плоть, это медленная смерть. Как только наезжаешь на камень или попадаешь в ухаб, оно щиплет тебя; это все равно, что заниматься выездкой норовистого омара. А ты пользовался им целый месяц. - Я считаю, что лишь так можно познать скрытые достоинства изобретения, - гордо заявил он. - За этот месяц домашние тоже сумели познать твои скрытые, с позволения сказать, достоинства. Твоя жена жаловалась мне, что за всю вашу совместную жизнь не видела тебя таким злобным, вздорным, склочным, как в тот месяц. А помнишь то седло с пружиной? - Ты имеешь в виду "Спираль"? - Я имею в виду то, из которого ты вылетал, как чертик из табакерки; иногда ты падал назад в седло, а иногда и нет. Я не затем завел об этом речь, чтобы вызвать у тебя неприятные воспоминания, просто хочу предостеречь тебя от всякого рода экспериментов. В твои годы это уже опасно для жизни. - Что ты затвердил как попугай: "В твои годы, в твои годы"? Мужчина тридцати четырех лет... - Скольки-скольки лет? - Если вам тормоза не нужны, что ж, дело ваше. Но когда вы с Джорджем, разогнавшись на спуске, залетите на колокольню, прошу меня не винить. - За Джорджа я не ручаюсь, - сказал я, - он может вскипеть по самому ничтожному поводу. Если мы, как ты выразился, "залетим" на колокольню, то скорей всего он начнет ворчать; но я обещаю объяснить ему, что ты здесь ни при чем. - Машина в порядке? - спросил Гаррис. - Отличный тандем. - Все отладил? - Нет. И никакой отладки не допущу. Машина на ходу; и трогать ее до отъезда я не дам. Знаем мы эти "отладки". Как-то в Фолькстоне на реке я познакомился с одним малым. Мы разговорились, и он предложил мне покататься на велосипедах. Я согласился. Утром я встал чуть свет, что далось мне нелегко, и стал ждать его в саду; он опоздал на полчаса. Утро было чудесное. Когда тот тип наконец-то появился, он тут же спросил: - На вид машина неплохая. А как на ходу? - Да как все, - добродушно ответил я. - Утром бежит хорошо, после обеда - похуже. Вдруг он вцепился в переднее колесо и яростно встряхнул велосипед. - Не надо с ним так, что-нибудь сломаете, - взмолился я. Я не понимал, с какой это стати он так набросился на мой велосипед, ведь тот же не сделал ему ничего плохого. И вообще, даже если он и провинился, то наказывать его имел право только я. Я испытывал те же чувства, что и хозяин, у которого побили собаку. - Переднее колесо люфтит, - заметил он. - А вы не трясите, оно и не будет люфтить. - Ничего оно не люфтило; как люфтят колеса, мне хорошо известно. - Это может плохо кончиться. Ключ у вас есть? Мне следовало бы проявить твердость, но я почему-то решил, что он разбирается в этих вещах, и пошел в сарай за инструментом. Вернувшись, я застал его сидящим на земле. Зажав колесо между колен, он крутил его, пропуская через оттопыренные пальцы. Останки велосипеда валялись рядом на дорожке. - С передним колесом что-то не в порядке. - Да неужели? Но такие люди иронии не понимают. - По-моему, подшипник полетел. - Не стоит беспокоиться, вы можете переутомиться. Давайте-ка поставим колесо на место - и поехали. - Раз уж оно отвинтилось, то лучше сразу посмотреть, что в нем разладилось. - Он говорил так, будто колесо! отвинтилось само собой. Прежде чем я успел его остановить, он где-то что-то отвернул, и тьма шариков поскакала по дорожке. - Лови их! - заорал он. - Держи их! Ни один не должен убежать. - Он начинал выходить из себя. Мы проползали с полчаса и собрали шестнадцать штук. Будем надеяться, заявил он, что нам удалось отыскать все шарики; в противном случае машина будет работать куда хуже прежнего. Он сказал, что, когда отлаживаешь велосипед, самое главное - ничего не потерять; за шариками же нужен глаз да глаз. Когда разбираешь подшипник, объяснил он, шарики следует пересчитать, и когда собираешь - проверить, все ли они тут и на своем ли месте. Я заверил его, что если мне доведется отлаживать велосипед, то непременно последую его совету. На всякий случай я сложил шарики в шляпу, а шляпу положил на крыльцо. Не скажу, что я поступил осмотрительно. Более того, я совершил глупость. Вообще-то, идиотом меня не назовешь, но дурной пример заразителен. Затем он сказал, что раз уж пошло такое дело, то надо заодно посмотреть и цепь, и тут же стал снимать ведущую шестерню. Я попытался остановить его. Я передал ему слова одного моего многоопытного друга, который однажды торжественно провозгласил: - Если у тебя полетела передача, продай машину и купи новую - так выйдет дешевле. - Так рассуждают люди, ничего не понимающие в технике. Разобрать ведущий блок - сущая ерунда. Тут он оказался прав, отдаю ему должное. Не прошло и пяти минут, как коробка передач была разобрана на части, а он ползал по дорожке в поисках винтиков. По его словам, для него всегда оставалось загадкой, куда деваются винтики. Мы принялись искать винтики, и тут вышла Этельберта. Она несказанно удивилась, застав нас в саду, - по ее расчетам выходило, что мы выехали несколько часов назад. Этот тип сказал: - Скоро тронемся. Вот, решил помочь вашему мужу отладить машину. Хороший велосипед, только нужно кое-что подрегулировать. Этельберта предупредила: - Умываться ступайте на кухню. Я только что прибрала в комнатах. Она сказала, что зайдет за Кейт, и если та дома, то они поедут кататься на яхте; но как бы то ни было, к обеду она вернется. Я готов был отдать соверен, лишь бы поехать с ними. Мне смертельно надоело стоять и смотреть, как этот болван калечит мою машину. Внутренний голос нашептывал мне: "Останови его, пока он еще чего-нибудь не натворил. Ты вправе защищать свою собственность от посягательств безумца. Возьми его за шиворот и вышвырни за ворота! Никто тебе и слова не скажет!" Но моя проклятая мягкотелость не позволяет мне оскорблять людей в их лучших чувствах - и он продолжал ковыряться. Он махнул рукой на поиски недостающих винтиков. Винтики, по его словам, обладают удивительным свойством находиться тогда, когда про них забыл и думать. Собрав шестеренки и кое-как закрепив коробку передач, он принялся регулировать цепь. Сначала он натянул ее так, что колесо перестало крутиться, затем ослабил цепь так, что она провисла до земли. Потом он заявил, что лучше оставить цепь в покое, а вместо этого поставить на место переднее колесо. Я раздвигал вилку, а он совал туда колесо. Через десять минут я предложил поменяться местами: пусть он подержит вилку, а я управлюсь с колесом. Еще через минуту велосипед упал, а он запрыгал вокруг площадки для крокета, зажав пальцы между колен. Совершая эти упражнения, он объяснял мне, что при установке колеса самое главное - следить, чтобы пальцы не зажало между вилкой и спицами. Я ответил, что не осмелюсь ему возражать, ибо по своему опыту знаю, что это такое. Он перевязал пальцы тряпками, и мы продолжали работу. Наконец, колесо встало на место, но как только он затянул последнюю гайку, то тут же рассмеялся. Я спросил: - Чему вы смеетесь? - Ну и осел же я! - ответил он. Такая самокритичность мне понравилась, и я поинтересовался, какие же конкретные факты позволили ему сделать такой вывод. - Мы же забыли про шарики! Я стал искать шляпу. Она валялась посреди дорожки, а любимый песик Этельберты жадно пожирал шарики. - Ему пришел конец, - сказал Эббсон (с тех пор я его, слава Богу, не встречал, но звали его, если не ошибаюсь, Эббсон). - Они из закаленной стали. Я ответил: - Если вы о собаке, то не стоит волноваться. На неделе эта псина сожрала шнурок от ботинок и пачку иголок. Инстинкт их не подведет; щенкам, должно быть, полезны стимуляторы такого рода. Вот велосипед - это дело другое. Вы полагаете, его уже ничто не спасет? От природы он был оптимистом: - Ничего страшного. Поставим на место те, что удастся отыскать, а в остальном положимся на Провидение. Нам удалось отыскать одиннадцать шариков. Шесть мы впихнули с одной стороны, пять - с другой, и через полчаса колесо стояло на месте. Нечего и говорить, теперь оно действительно люфтило, это было видно и ребенку. Эббсон сказал, что на сегодня, пожалуй, хватит. Он явно устал. Похоже, он уже собрался пойти домой. Я, однако, настаивал, чтобы он довел дело до конца. О прогулке я забыл и думать: машина была в безнадежном состоянии. Но мне хотелось посмотреть, как он будет царапаться, ударяться, прищемлять себе пальцы. Он приуныл; заметив это, я сбегал на кухню, вынес ему стакан пива и обратился с речью, достойной Иуды: - Смотрю на вас с нескрываемым удовольствием. Меня приводят в восторг не только ваша удивительная ловкость и сноровка, но и непоколебимая уверенность в своих силах, а также совершенно непостижимый для меня оптимизм. Я, видите ли, по природе своей скептик. Напутствуемый этими словами, он принялся прилаживать к валу ведущего блока снятые педали. Он прислонил велосипед к стене и стал затягивать какую-то гайку. Затем он прислонил его к дереву, пытаясь добраться до гайки с другого бока. Затем я держал велосипед, а он лежал на земле между колесами и старался подлезть к ней снизу. В результате на него вылилось масло. Затем он отобрал у меня велосипед, перевесился через раму, уподобив себя переметной суме, и некоторое время болтался в таком положении. Но долго продержаться ему не удалось: вскоре он потерял равновесие и упал на голову. Трижды я слышал его восторженные клики: - Ну, слава Богу, наконец-то все в порядке! Дважды я слышал его проклятия: - А, черт, опять не так! Слова, произнесенные им в третий раз, для печати не годятся. В конце концов он разъярился и поднял руку на несчастное создание. Велосипед, к моему огромному удовольствию, оказался малый не промах, и вскоре передо мной развернулась настоящая схватка. Противники были равны: то Эббсон брал верх над поверженной в прах машиной, то, наоборот, велосипед прижимал его к земле. Порой казалось, что Эббсону удается подмять под себя разбушевавшуюся машину, - вот он, торжествуя победу, крепко зажимает ее промеж ног. Но нет, не на того напали: велосипед вырывается, разворачивается и со всего маху лупит его ручкой руля. Без четверти час, грязный и оборванный, весь в ссадинах и синяках, он сказал: "Уф-ф-ф, пожалуй, все", - поднялся и утер пот со лба. Велосипеду тоже досталось. Кто пострадал больше - сказать не берусь. Я отвел Эббсона на кухню, там он наскоро умылся и убежал домой. Велосипед я погрузил на кеб и повез в ближайшую мастерскую. Мастер долго и внимательно рассматривал искореженную машину. - Ну, и что же вы от меня хотите? - спросил он. - Я хочу, - ответил я, - чтобы вы его починили. - Ишь чего захотели. Ну да ладно, что-нибудь сообразим. Он насоображал на два фунта десять шиллингов. Но машина была уже не та, и в конце сезона я решил ее продать. Врать я не привык и попросил агента указать в объявлении, что велосипед куплен в прошлом году. Агент посоветовал об этом вообще не упоминать. Он сказал так: - В нашем деле никого не волнует, правду говорит клиент или врет; нам главное, чтобы покупатель поверил. Скажу вам откровенно: ни за что не поверишь, что велосипед куплен в прошлом году, на вид ему лет десять, не меньше. Так что давайте об этом вообще умолчим и попробуем содрать побольше. Я полностью доверился ему и выручил за велосипед целых пять фунтов - по словам агента, куда больше, чем он ожидал. К велосипеду можно относиться двояко - его можно "отлаживать", а можно на нем и кататься. Я бы не стал категорично заявлять, что любитель "отладки" - человек совсем уж неразумный. Он не зависит от капризов погоды, сила и направление ветра его не волнует, состояние дорог не трогает. Дайте ему ключ, ветошь, какую-нибудь скамеечку - и радостей хватит на целый день. Конечно, и в этом занятии есть обратная сторона, но иначе и быть не может. Сам любитель похож на лудильщика: глядя на его велосипед, начинаешь подозревать, что он краденый и новый хозяин постарался обезобразить его до неузнаваемости. Впрочем, нашего любителя эти нюансы мало заботят - он редко выезжает дальше первого поворота. Некоторые наивно полагают, что один и тот же велосипед можно использовать в двух разных целях. Это заблуждение. Ни одна машина не выдержит двойной нагрузки. Так что выбирайте: уж либо кататься, либо "отлаживать". Лично меня больше привлекает кататься, и я терпеть не могу, когда меня подговаривают "отладить" машину. Если в моем велосипеде что-то сломалось, я везу его в ближайшую мастерскую. Если авария случилась где-нибудь вдали от центра цивилизации, я сажусь на обочину и жду попутной подводы. В таких случаях больше всего следует остерегаться странствующих знатоков. Для знатока сломанный велосипед - то же самое, что труп в придорожной канаве для стервятника: хлопая крылами, он устремляется на вас, оглашая воздух радостными кликами. На первых порах я разговаривал с ними вежливо: - Все в порядке, не беспокойтесь. Проезжайте, ради Бога, умоляю вас, пожалуйста, езжайте своим путем. Но опыт показал, что в таких чрезвычайных обстоятельствах деликатность неуместна. Теперь я разговариваю с ними так: - А ну, не трожь машину! Проваливай, тебе говорят, а то счас как дам! И если при этом скорчить рожу посвирепей и подобрать палку покрепче, то они, как правило, незамедлительно уезжают. Ближе к вечеру зашел Джордж. - Ну что, все будет готово? - У меня к среде все будет готово. Как вы с Гаррисом - не знаю. - Тандем в порядке? - В полном порядке. - Как, по-твоему, может, там что-нибудь надо подкрутить? - Жизнь научила меня, что человек мало в чем может быть уверен. Поэтому далеко не на всякий вопрос я отвечу с той или иной степенью определенности. Но есть ничтожно малое число аксиом, вера в истинность КОТОРЫХ во мне все еще непоколебима, и среди них есть одна: ничего в тандеме подкручивать не стоит. И торжественно тянусь, что положу свою жизнь, но ни одна живая душа До среды машины не коснется. - Я бы на твоем месте так не кипятился. Недалек тот день, когда велосипеду потребуется небольшой ремонт, а до ближайшей мастерской будет два горных перевала и ты будешь изнемогать от усталости. И ты будешь вопить, прося ответить, куда подевалась масленка или куда запропастился ключ. Затем, потеряв всякую надежду удержать велосипед у дерева, ты предложишь кому-нибудь другому прочистить цепь и накачать заднее колесо. Упрек Джорджа был справедлив - и было в нем нечто пророческое. - Прости. Дело в том, что утром заходил Гаррис. Джордж не стал обижаться: - Можешь не продолжать, все понятно. Вообще-то, я к тебе совсем по другому делу. Посмотри-ка. Он протянул мне книжицу в красном переплете. Это был английский разговорник для немецких туристов. Он начинался разделом "На борту парохода" и кончался "У врача"; больше всего разговоров велось в железнодорожном вагоне, в купе, до отказа набитом скандальными и, судя по репликам, дурно воспитанными пациентами сумасшедшего дома. "Не могли бы вы отодвинуться от меня, сэр?" - "Некуда, мадам, мой сосед чересчур толст!" - "Может, вы все же попробуете убрать куда-нибудь ваши ноги?" - "Будьте любезны, не пихайте меня локтем". - "Мадам, ежели желаете опереться на мое плечо, то не стесняйтесь!" (было непонятно, выражает ли эта фраза серьезные намерения или в ней заключен едкий сарказм). - "Мадам, вынужден попросить вас немного подвинуться, я задыхаюсь". По замыслу автора, к этому времени вся компания должна устроить на полу кучу-малу. Кончался раздел фразой: "Наконец-то доехали, слава Богу!" (Gott sei dank!) - в данных обстоятельствах она должна произноситься хором. В конце книги шло приложение, в котором немецким туристам давались советы, как во время пребывания в английских городах сохранить покой и здоровье; особо подчеркивалось, что в дорогу следует брать порошок от насекомых, всегда закрывать на ночь двери и всегда тщательно пересчитывать сдачу. - Не очень удачное издание, - заметил я, возвращая книгу Джорджу. - Я бы не стал рекомендовать такую книгу немцу - в Англию он ни за что не поедет. Хотя мне повелось читать книги, изданные в Лондоне для англичан, собирающихся за границу, - такая же чушь. Похоже, что какой-то ученый идиот, перепутав семь языков, пописывает себе книжонки и морочит всем голову насчет современной Европы. - Но нельзя отрицать, - сказал Джордж, - что эти книжонки пользуются большим спросом. Они идут нарасхват. Ведь в каждом европейском городе ты встретишь массу людей, изъясняющихся подобным образом. - Возможно, - ответил я, - но, к счастью, их никто не понимает. На перронах вокзалов или на перекрестках мне самому попадались люди, которые вслух зачитывали фразы из этих книг. Никто не знает, на каком языке они говорят, никто их не понимает. И это, пожалуй, к лучшему. Если их поймут, то тут же упрячут в сумасшедший дом. - Может, ты и прав; и все же интересно было бы посмотреть, что произойдет, если их, несмотря ни на что, поймут. Давай сделаем так: в среду утром поедем в Лондон, походим по городу часок-другой и попытаемся купить что-нибудь с помощью этой книжонки. В дорогу мне кое-что потребуется: шляпа, пара шлепанцев и разная мелочь. Наш пароход раньше не отчалит, так что времени у нас хоть отбавляй. Мне интересно узнать, как будут реагировать на такие фразы. Я хочу понять, что чувствует иностранец, когда с ним так разговаривают. Идея мне показалась заманчивой. Горя энтузиазмом, я предложил Джорджу составить ему компанию и подождать у входа. Я сказал, что, по-моему, Гаррис также будет не прочь зайти в магазин или - что вероятнее - подождать на улице. Джордж сказал, что его план несколько отличен от моего. Он предлагает мне и Гаррису пройти с ним в магазин. Если Гаррис, с его внушительными размерами, станет рядом с ним, а я займу пост у дверей, чтобы в случае необходимости успеть вызвать полицию, то он, пожалуй, готов рискнуть. Мы зашли к Гаррису и поделились с ним своими планами. Он полистал книжонку, обращая особое внимание на разделы, касающиеся покупки обуви и головных уборов. Он заметил: - Если Джордж в любом обувном или шляпном магазине скажет то, что здесь написано, - звать придется не полицию, звать придется санитарную карету. Джордж рассердился: - Нечего держать меня за круглого дурака, который ничего не смыслит. Я выберу, что повежливей, серьезные оскорбления я постараюсь опустить. Уяснив это, Гаррис сдался, и мы решили выехать в среду рано утром.

ГЛАВА IV

Почему Гаррису не нужен будильник. - Тяга к общению у молодого поколения. - Что ребенок думает об утре. - Неусыпный страж. - Его загадочность. - Его заботливость. - Ночные думы. - Что можно успеть до завтрака. - Хорошая овечка и паршивая овца. - Как плохо быть добродетельным. - Новая плита. - Дядюшка Поджер спешит на поезд. - Почтенный джентльмен в роли беговой лошади. - Мы приезжаем в Лондон. - Мы разговариваем на языке туристов Во вторник вечером Джордж заехал к Гаррису и остался у него ночевать. Такой вариант устраивал нас куда больше, чем предложение Джорджа заехать к нему с утра и прихватить его с собой. "Прихватить" Джорджа утром - процедура довольно сложная и начинается с того, что его необходимо вытащить из постели и хорошенько потрясти, чтобы он проснулся, - занятие это слишком утомительное, и так начинать день не годится; затем нужно помочь ему найти все вещи и упаковать их; после этого приходится ждать, пока он позавтракает, - зрелище, удручающее бесконечным повторением однообразных действий. Я знал, что если он останется ночевать у Гарриса, то встанет вовремя; я сам там ночевал и знаю, чем это кончается. Глубокой ночью, как вам кажется, а на самом деле, наверняка уже под утро вы внезапно просыпаетесь от грохота, на который способен лишь кавалерийский полк, когда он на рысях проходит по коридору мимо вашей двери. Еще не совсем проснувшись, вы начинаете думать о грабителях, Судном дне, взрыве газового баллона. Вы садитесь на кровать и прислушиваетесь. Ждать приходится недолго: через мгновение громко хлопает дверь, и кто-то или что-то съезжает на подносе по ступенькам. - А я тебе что говорил? - раздается голос в коридоре, и тут же что-то твердое отскакивает от вашей двери и с грохотом падает на пол. В это время вы как угорелый мечетесь по комнате, тщетно пытаясь отыскать одежду. Ничего нет на месте; самый главный предмет гардероба бесследно исчез, а в это время убийство, восстание рабов или что-то в этом роде идет полным ходом. Засунув голову под шкаф, где, как вам кажется, могут быть шлепанцы, вы с ужасом прислушиваетесь к сильным ритмичным ударам в какую-то дверь. Безусловно, жертва пыталась укрыться в комнате, сейчас ее выволокут оттуда и прикончат. Успеете ли вы? Стук прекращается, и сладенький лицемерный голосок вопрошает: - Папа, можно мне встать? Что говорит второй голос, не слышно, но первый отвечает: - Нет, это в ванной, нет, не ударилась, только облилась. Да, мама, я все передам. Но мы же не нарочно. Да, спокойной ночи, папа. Затем тот же голос кричит изо всех сил, чтобы его услышали в дальнем конце дома: - Идите наверх. Папа сказал, что вставать еще рано. Вы опять ложитесь и слушаете, как кого-то, явно против его воли, тащат наверх. Комнаты для гостей Гаррис специально устроил под детской. Тот, кого тащат. Упорно не желает снова ложиться спать и противится что есть мочи. Развернувшаяся схватка предстает перед вашим мысленным взором во всех подробностях: как только неизвестного удается закинуть на пружинный матрац, кровать - прямо над вами - подпрыгивает; глухой стук падающего тела свидетельствует о том, что сопротивление до конца не сломлено. Через некоторое время схватка затихает, а может быть, просто ломается кровать, и вы погружаетесь в сон. Но через секунду - или через тот промежуток времени, который кажется вам секундой, - вы вновь открываете глаза, чувствуя, что на вас смотрят. Дверь приоткрыта, и четыре важных детских личика с любопытством разглядывают вас, будто вы редкостный музейный экспонат, выставленный в специальном помещении. Заметив, что вы проснулись, самый старший, растолкав остальных, входит в комнату и непринужденно садится на постель. - Ой! - говорит он. - А мы и не знали, что вы проснулись. Я сегодня уже просыпался. - Знаю, - коротко отвечаете вы. - Папа не любит, когда мы встаем рано, - продолжает он. - Он говорит, что если мы встанем, то никому в доме не будет покоя. Вот мы и не встаем. В словах его сквозит полная покорность судьбе. Он горд своей добродетельностью и готовностью жертвовать своими желаниями. - Так, по-твоему, вы еще не встали? - спрашивает те вы. - Нет, еще не совсем. Видите, мы не одеты. - Факт очевиден. - Папа по утрам очень устает, - продолжает голосок, - это, конечно, потому, что он целый день работает. А вы устаете по утрам? Дитя оборачивается и только тут замечает, что и остальные трое ребятишек вошли в комнату и расселись на полу. По их поведению становится ясно, что комнату они принимают за ярмарочный балаган, а вас - за фокусника или клоуна и терпеливо ждут, когда вы вылезете из постели и покажете какой-нибудь номер. Пребывание посторонних в комнате гостя шокирует ребенка. Тоном, не допускающим возражений, он велит детям убраться. Они и не думают возражать, они вообще молчат; в гробовой тишине они как один бросаются на него. С кровати вам виден лишь спутанный клубок извивающихся рук и ног; вся куча напоминает сильно пьяного осьминога, пытающегося нащупать дно. Все молчат - так, должно быть, принято. Если вы спите в пижаме, то спрыгиваете с постели и своими действиями усугубляете возню; если же ваш гардероб менее приличен, то остаетесь на месте и велите им немедленно прекратить, однако ваши призывы остаются без внимания. Проще всего поручить все старшему. Через некоторое время он выкинет их в коридор и захлопнет дверь. Через секунду дверь снова распахнется, и кто-нибудь, обычно Мюриэль, вбежит в комнату, а точнее влетит, словно выпущенная из катапульты. Силы неравные - у нее длинные волосы, за которые очень удобно хвататься. Зная, по всей видимости, об этом своем природном недостатке, она одной рукой крепко держит волосы, а второй дубасит своего старшего братца. Он опять распахивает дверь, и Мюриэль как таран прошибает строй оставшихся в осаде. Вы слышите глухой стук - это ее голова пришла в соприкосновение с сомкнутыми рядами. Одержав победу, старший возвращается на прежнее место. Чувство мести в нем угасло - все забыто. - Я люблю утро, - говорит он. - А вы? - Вообще-то да, - отвечаете вы. - Но иногда по утрам бывает очень шумно. Он не обращает внимания на ваше замечание; он смотрит куда-то вдаль, и лицо его просветляется. - Я хотел бы умереть утром, все так красиво. - Что ж, - соглашаетесь вы, - если твой папа оставит ночевать какого-нибудь сердитого дядю, не предупредив его, то, возможно, тебе и представится такое удовольствие. Созерцательный настрой покидает его, и он снова становится самим собой. - В саду так хорошо, - предлагает он. - Вставайте, пойдемте играть в крикет. Ложась спать, вы строили совсем иные планы на утро, но сейчас, когда все так обернулось, эта мысль не кажется вам столь уж неразумной - заснуть все равно не удастся, и вы соглашаетесь. Позднее, уже днем, вы узнаете, как обстояло дело в действительности: вы, томясь бессонницей, встали рано утром и захотели сыграть в крикет. Дети, которых учили с гостями быть вежливыми, сочли своим долгом развлечь вас. Миссис Гаррис за завтраком заметит, что, раз уж на то пошло, можно было бы и проследить, чтобы дети оделись; а Гаррис не без пафоса даст понять, что ваш дурной пример поставил крест на всей его многомесячной воспитательской деятельности. В среду утром Джордж был поднят в четверть шестого и после недолгих уговоров согласился поучить их кататься вокруг парников на своем новом велосипеде. Однако даже миссис Гаррис не стала винить Джорджа; душой она чувствовала, что по своей воле Джордж на такое никогда бы не решился. Дело вовсе не в том, что дети Гарриса - лживые и коварные существа, готовые свалить вину на ближнего. Все вместе и каждый по отдельности - это честные ребятишки, не любящие отпираться. Если вы им объясните, что в ваши планы не входит вставать в пять утра и играть в крикет, или представлять живые картины из Священной истории, или расстреливать из лука несчастную куклу, привязанную к дереву, - если у вас хватит на это духу, то можете спать спокойно и вас разбудят в нормальное время, в восемь подадут чашку чая, а они сначала удивятся, затем извинятся, а под конец искренне раскаются. В данном случае вопрос о том, почему Джордж проснулся около пяти - то ли сам по себе, то ли его разбудил самодельный бумеранг, случайно залетевший в окно, - имеет интерес сугубо теоретический: дети признались, что виноваты они. Старший мальчик сказал: - Ведь нам говорили, что у дяди Джорджа был трудный день и мы не должны его утром беспокоить. Это я во всем виноват. Но натворить они ничего не успели; кроме того, мы с Гаррисом решили, что тренировка пойдет Джорджу на пользу. Мы договорились, что в Шварцвальде будем вставать в пять утра. Более того, Джордж предлагал устроить подъем в половине пятого, но мы с Гаррисом возразили, что и пять часов - достаточно рано; поднявшись в пять, в шесть мы уже будем на машинах и до наступления жары успеем проделать изрядный путь. Иногда, конечно, же, можно выезжать и пораньше, но не каждый день. Сам я в то утро проснулся в пять, раньше, чем собирался. Ложась спать, я сказал себе: "В шесть ноль-ноль". Я знаю, есть люди, которые могут просыпаться с точностью до минуты. Они говорят себе, кладя голову на подушку. "Четыре тридцать"; "Четыре сорок пять"; "Пять пятнадцать", в зависимости от того, когда им надо встать; и как только часы начинают бить, они открывают глаза. Это удивительно, просто уму непостижимо. Будто бы Некто, живущий сам по себе, сидит внутри нас и отсчитывает время, пока мы спим. И ведь нет у него часов, и солнца он не видит, и все же в кромешной тьме определяет время. Точно в нужный момент он шепчет: "Пора!", и мы просыпаемся. Я знавал одного рыбака. Как-то он рассказал мне, что этот Некто будит его ровно за полчаса до начала прилива. Он сказал мне, что ни разу еще не просыпал. Сначала он еще прикидывал, когда начнется прилив, но затем бросил это занятие. Усталый, он ложился спать и тут же погружался в глубокий сон, и каждое утро в разное время этот призрачный ночной страж, точный, как и сам прилив, шепотом будил его. Блуждал ли дух этого человека во тьме по илистому берегу моря, знаком ли он был с законами природы? Мы этого не знаем. Моему внутреннему стражу, по-видимому, просто не хватает практики. Он старается изо всех сил, но волнуется, суетится и сбивается со счета. Скажешь ему, например: "Будьте добры, в пять тридцать", - а он будит тебя в полтретьего. Я смотрю на часы. Он высказывает предположение, что я, возможно, забыл их завести. Я прикладываю их к уху - они идут. Он думает, что они, скорее всего, отстают, сейчас должно быть половина шестого, если не позже. Чтобы успокоить его, я надеваю шлепанцы и спускаюсь в столовую взглянуть на настенные часы. Что случается с человеком, когда он в халате и шлепанцах среди ночи бродит по дому, описывать нет нужды, каждый испытал это на себе. Все вещи, особенно те, что имеют острые углы, с жестокой радостью колотят его. Когда вы разгуливаете в тяжелых башмаках, вещи разбегаются в разные стороны; когда же у вас на босу ногу надеты войлочные шлепанцы, они выползают из углов и лупят вас почем зря. В спальню я вернулся в дурном настроении и, отринув абсурдное предположение моего стража, что будто бы все часы в доме сговорились против меня, полчаса ворочался в постели, пытаясь уснуть. С четырех до пяти он будил меня каждые десять минут. Я уже жалел, что обратился к нему с такой просьбой. В пять часов, утомившись, он завалился спать, препоручив дело служанке, которая и разбудила меня на полчаса позже обычного. В ту среду он так надоел мне, что я встал в пять, лишь бы от него отвязаться. Я не знал, куда себя деть. Наш поезд отходил в восемь; все вещи упакованы и вместе с велосипедом сданы в багаж еще вчера. Я поплелся в кабинет, решив поработать часок-другой. Не думаю, что столь ранний час - самое подходящее время для занятий изящной словесностью. Я написал три абзаца, перечел их. О моих опусах написано немало нелестных слов, но эти три абзаца были ниже всякой критики. Я выкинул лист в корзину и стал вспоминать, нет ли какого-нибудь благотворительного общества, выплачивающего пособия исписавшимся авторам. Чтобы отвлечься от мрачных мыслей, я положил в карман мяч и, выбрав путь подлиннее, поплелся на поле для гольфа. На поле щипала травку пара овец; они увязались за мной, проявляя явный интерес к моим действиям. Одна из них была добродушным, симпатичным и дружелюбным созданием. Не думаю, чтобы она разбиралась в игре, скорее всего, ей просто глубоко импонировало подобное невинное развлечение в столь ранний час. После каждого удара она блеяла: - Бра-а-а-во, отли-и-и-чный удар! Можно было подумать, что играет она сама. Вторая же овца оказалась вздорной, сварливой скотиной. Если первая подбадривала меня, то эта только сбивала с толку оскорбительными репликами. - Пло-о-о-хо, никуда-а-а не годи-и-и-тся! - комментировала она чуть ли не каждый мой удар. Сказать по правде, некоторые из ударов были просто великолепны, но она издевалась над ними из чистого упрямства, лишь бы досадить. Я это превосходно понимал. Совершенно случайно, к моему сожалению, мяч попал хорошей овечке прямо в нос. На что паршивая овца рассмеялась - явно и недвусмысленно, хриплым, грубым смехом; и пока ее подруга ошарашенно смотрела в землю, не в силах от неожиданности сдвинуться с места, она впервые за всю игру сменила песню и заблеяла: - Бра-а-а-во, отли-и-и-ично! Лу-у-у-учший удар за всю исто-о-о-рию спо-о-о-рта! Много бы я дал, чтобы мяч попал в нее, а не в ту симпатичную овечку. Но так уж устроен мир: страдает всегда невинный. На поле я пробыл дольше, чем предполагал, и, когда за мной пришла Этельберта и сказала, что уже половина восьмого и завтрак готов, я вспомнил, что еще не брился. Этельберта терпеть не может, когда я бреюсь наспех. Она опасается, что соседей мой вид может навести на мысль о покушении на самоубийство и по округе разнесется слух, что мы с ней не ладим. Кроме того, замечает она вскользь, у меня не та внешность, за которой можно не следить. В целом я был рад, что прощание с Этельбертой не затянется: иногда при расставании женщины плачут. Но детям на прощание я собирался дать пару наставлений, в частности, чтобы они не играли в крикет моими удочками; кроме того, я терпеть не могу опаздывать на поезд. В четверти мили от станции я нагнал Джорджа с Гаррисом - они тоже бежали. Мы шли с Гаррисом нос в нос, и он успел сообщить мне, что во всем виновата новая плита. Сегодня утром решили ее испытать, и, по неустановленной причине, она разметала почки по всей кухне и ошпарила кухарку. Когда вернется, сказал Гаррис, он ей задаст. В поезд мы вскочили в последние секунды. Тяжело дыша, мы повалились на сиденья. По мере того как я все глубже анализировал события нынешнего утра, перед моими глазами все отчетливее вставал дядюшка Поджер, который двести пятьдесят дней в году ездил в город утренним поездом девять тридцать. От дома дядюшки Поджера до станции было восемь минут ходьбы. Но дядюшка любил повторять: - Выходить из дома надо за четверть часа и идти не спеша. На самом деле он выходил за пять минут и бежал. Не знаю, почему, но в нашем пригороде так было принято. В то время в Илинге жило много солидных джентльменов из Сити - многие живут там и по сей день, - и всем им надо было поспеть на утренний поезд. Все они опаздывали, у всех в одной руке были черный портфель и газета, а в другой - зонт, последнюю четверть мили до станции они бежали - и в дождь, и при хорошей погоде. Все местные бездельники - главным образом няньки, мальчики на побегушках, а иногда и лоточники - в хорошую погоду собирались поглазеть на них, криками подбадривая фаворитов. Нельзя сказать, что бегали они хорошо, более того, бегали они из рук вон плохо, но к делу относились серьезно и старались изо всех сил. Иногда в толпе заключались пари: - Ставлю два против одного на того старикана в белом жилете. - Ставлю десять против одного на старого хрыча, что пыхтит как паровоз, если, конечно, он не кувырнется через голову на середине дистанции. - Ставлю на Красного Мотылька! - Под такой кличкой шел у них дядюшкин сосед, отставной военный, в спокойном состоянии джентльмен безукоризненной внешности, но быстро меняющий цвет лица при резких движениях. Дядюшка и все прочие неоднократно обращались в "Илинг Пресс", горько сетуя на бездеятельность местной полиции, и газета публиковала пламенные передовицы, обращающие внимание на падение нравов среди лондонского простонародья, особенно в западных пригородах. Но ничто не помогало. Дело не в том, что дядюшка поздно вставал; дело в том, что все беды случались в последнюю минуту. После завтрака первым делом он терял газету. Мы всегда знали, когда дядюшка Поджер что-нибудь терял, - на лице у него появлялось выражение изумления и негодования, с которым он взирал на мир. Дядюшке Поджеру никогда не приходило в голову сказать себе: - Я бестолковый старик. Я вечно все теряю и забываю, где что лежит. Сам я найти ничего не могу. Окружающим от меня тошно. Пора взяться за ум и попытаться исправиться. Напротив, в результате каких-то странных рассуждений ему удается убедить себя, что в пропаже виноват кто угодно, только не он. - Только что держал ее в руках! - восклицает он. Судя по его тону, можно подумать, что вокруг него живут мошенники, для которых нет больше радости, чем с ловкостью фокусника утащить у него из-под носа газету. - Может, ты оставил ее в саду? - высказывает предположение тетушка. - Зачем мне оставлять ее в саду? В саду мне газета не нужна, газета нужна мне в поезде! - Ты не клал ее в карман? - Боже мой! Если бы я положил ее в карман, то стал бы я, по-твоему, стоять здесь, когда на часах без пяти девять? Что ж я, по-твоему, дурак? Тут кто-нибудь кричит: "Это не она?" - и подает ему аккуратно сложенную газету. - Я бы попросил никого не трогать моих вещей, - ворчит он, яростно выхватывая ее из рук дающего. Он открывает портфель, собираясь положить туда газету, но, взглянув на число, на некоторое время лишается дара речи. - Что случилось? - спрашивает тетушка. - Позавчерашняя! - шепчет он. Обида его так велика, что он не может даже кричать; газета летит на стол. И хоть бы раз для разнообразия газета оказалась вчерашней! Нет, всегда позавчерашняя, за исключением вторников; тогда она оказывается за субботу. В конце концов газету мы находим, если только он не сидит на ней. И тогда он улыбается - не с благодарностью, а с тем чувством усталости, какое должен испытывать человек, обреченный судьбой жить среди скопища безнадежных идиотов. - Ведь она лежала у вас прямо под носом, а вы... - фразу он не заканчивает - он всегда гордится своей выдержкой. Разобравшись с газетой, он выходит в переднюю, где тетя Мария, по заведенному обычаю, собирает детей для прощания с ним. Тетушка никогда не выходила из дому без нежного прощания со всеми домашними, разве что если собиралась забежать к соседке. Кто знает, говаривала она, всякое может случиться. Кого-то одного, конечно, недостает; как только это обнаруживается, остальные все шестеро, ни минуты не мешкая, с дикими воплями бросаются на поиски. Как только они разбегаются, тут же объявляется пропавший, который болтался где-нибудь неподалеку; причина его отсутствия всегда самая уважительная; немедленно он пускается на поиски остальных, дабы сообщить, что он нашелся. Таким образом, по меньшей мере пять минут все ищут друг друга; за это время дядюшка успевает найти зонтик и потерять шляпу. Наконец все вновь собираются в передней; в этот момент часы начинают бить девять. Бой у них мрачный, душераздирающий; на дядюшку он действует удручающе. Впопыхах он целует одних детей по два раза, других пропускает, тут же забывает, кого целовал, а кого нет, и все начинается сначала. Он говорит, что дети, по его твердому убеждению, путаются специально, и я не берусь утверждать, что обвинение это полностью лишено оснований. Помимо всего прочего, у кого-нибудь из детей непременно течет из носу и именно это чадо проявляет сыновьи чувства наиболее энергично. Если все идет уж слишком гладко, старший мальчик начинает сочинять, что часы в доме отстают на пять минут и вчера он из-за этого опоздал в школу. Дядюшка опрометью несется к воротам, где вспоминает, что оставил дома портфель и зонтик. Дети, которых тетя не успевает задержать, мчатся за ним, вырывая друг у друга зонтик и портфель. Когда они возвращаются, мы замечаем на столе в передней самую важную вещь, забытую им, и гадаем, что же он скажет, когда вернется. На Ватерлоо мы прибыли в самом начале десятого и тут же решили провести эксперимент, предложенный Джорджем. Открыв книгу на разделе "На стоянке извозчиков", мы подошли к фаэтону, приподняли шляпы и пожелали извозчику доброго утра. Извозчик не уступал в вежливости иностранцам - подлинным или мнимым. Призвав приятеля по кличке Чарльз "замереть", он спрыгнул с козел и отвесил нам поклон, достойный царедворца старого времени. Говоря, безусловно, от имени всей нации, он приветствовал нас на английской земле, выразив сожаление, что Ее Величество в настоящее время пребывает в загородной резиденции. Ответить ему в том же духе мы не могли. Ничего подобного книжонка не предусматривала. Мы назвали его "возницей", на что он поклонился нам до земли, и справились, не соблаговолит ли он отвезти нас на Уэстминстер-Бридж-роуд. Он положил руку на сердце и заверил нас, что это доставит ему несказанное удовольствие. Выбрав третью фразу из раздела, Джордж поинтересовался у извозчика, какое же вознаграждение тот сочтет для себя справедливым. Вопрос, переводящий нашу возвышенную беседу на низменную тему, казалось, оскорбил его в лучших чувствах. Он сказал, что никогда не спрашивает платы с важных иностранцев; он готов принять от нас какой-нибудь памятный подарок - булавку, там, с бриллиантом, золотую табакерку или какую-нибудь другую безделушку в этом роде. Так как стала собираться толпа, а шутка, похоже, зашла слишком далеко, мы без долгих разговоров залезли в коляску и тронулись под крики зевак. Мы остановили кеб у обувного магазина рядом с театром "Эстли" - как Раз то, что нам было нужно. Это был один из тех затоваренных магазинчиков, которые, стоит им открыться, тут же извергают свой товар наружу. Коробки с обувью были свалены на мостовой и в ближайшей канаве. Ботинки гроздьями свисали с окон и дверей. Ставни, словно виноградной лозой, были увиты связками черных и коричневых туфель. Внутри магазин был завален ботинками. Хозяин, когда мы вошли, был занят тем, что с молотком и стамеской в руках открывал ящик с новой партией товара. Джордж приподнял шляпу и сказал: - Доброе утро. Хозяин даже не обернулся. С первого же взгляда он показался мне человеком неприветливым. Он что-то пробормотал себе под нос - это могло быть и "с добрым утром", и что-нибудь совершенно противоположное - и занялся своим делом. Джордж продолжил: - Ваш магазин порекомендовал мне мой друг м-р X. На что хозяин должен был ответить: - М-р X - достойнейший джентльмен; всегда рад услужить его друзьям. На самом же деле он сказал: - Не знаю такого и знать не хочу. Ответ сбивал с толку. В книге описывались три или четыре способа покупки ботинок; Джордж, тщательно все взвесив, остановился на варианте с "м-ром X" как наиболее светском. Вы довольно долго болтаете с продавцом об этом "м-ре X", а затем, когда между вами таким образом установятся дружба и взаимопонимание, вы непосредственно переходите к цели вашего визита, а именно: намерению приобрести ботинки, "недорогие и хорошие". Этот хмурый, насупленный человек определенно ничего не понимал в тонкостях розничной торговли. С таким нельзя деликатничать, надо сразу брать быка за рога. Джордж отринул вариант с "м-ром X" и, перевернув страницу, наугад зачитал первую фразу. Выбор был неудачен: хозяин любого обувного магазина принял бы вас за слабоумного. В данных же обстоятельствах, когда ботинки душили и давили вас со всех сторон, она вообще была лишена всякого смысла. Она гласила: - Я слышал, вы торгуете ботинками. Тут хозяин отложил молоток и стамеску и посмотрел на нас. Он заговорил не спеша, низким и хриплым голосом. Он сказал: - А для чего я, по-вашему, держу здесь ботинки - для запаха? Такие люди всегда начинают спокойно, но затем все больше и больше распаляются, ярость их растет как на дрожжах. - Кто я, по-вашему, - продолжал он, - коллекционер обуви? Зачем я, по-вашему, держу магазин - для здоровья? Вы что думаете, я люблю ботинки и ни за что не расстанусь ни с одной парой? Для чего я их, по-вашему, развесил - любоваться? Их что здесь - мало? Где вы, по-вашему, находитесь - на международной выставке обуви? Здесь что, по-вашему, - музей обуви? Вы когда-нибудь слыхали, чтобы человек держал обувной магазин и не торговал ботинками? Я их здесь зачем, по-вашему, держу - для красоты? Вы за кого меня принимаете - за чемпиона состязаний круглых идиотов? Я всегда говорил, что пользы от этих разговорников никакой. Сейчас нам был просто необходим английский перевод расхожего немецкого выражения: "Behalten Sic Ihr Haar auf". {Не кипятитесь (нем.).} Ничего подобного в этой книжонке не было. Однако я отдаю должное находчивости Джорджа: он отыскал фразу, как нельзя более подходящую к сложившейся ситуации. Он сказал: - Что ж, зайду к вам в другой раз, когда выбор будет побогаче. Счастливо оставаться, до лучших времен! С этими словами мы сели в кеб и уехали, оставив хозяина в забаррикадированных коробками с обувью дверях магазина. Что он нам кричал - я не слышал, но прохожие слушали его с большим интересом. Джордж хотел остановиться у другого обувного магазина и повторить эксперимент; он сказал, что ему действительно надо купить пару шлепанцев. Но нам удалось уговорить его отложить покупку до приезда в какой-нибудь заморский город, где торговцы уже привыкли к подобным речам или просто более дружелюбны. Но на покупке кепки он настоял, заявил, что без кепки путешествие ему будет не в радость. Мы остановились у маленького магазинчика на Блэкфайерс-роуд. Хозяином этого магазинчика оказался приветливый коротышка. Был он слегка навеселе, но не только не путал нас, а наоборот, помогал. Когда Джордж точно по книге спросил его: "Есть ли у вас в продаже головные уборы?" - он не рассердился; он остановился и задумчиво поскреб подбородок. - Головные уборы, - сказал он. - Дайте-ка подумать. Ага, - и приятная улыбка засияла на его добродушном лице, - можно поискать, авось, что найдется. Но, ради Бога, почему это вас интересует? Джордж объяснил, что хочет купить кепку, дорожную кепку, но вся загвоздка в том, что нужна ему хорошая кепка. Хозяин огорчился. - Эх, - сказал он, - боюсь, ничего не выйдет. Вот если бы вам понадобилась плохая кепка, которая и гроша ломаного не стоит, кепка, которая только на то и годится, чтобы ею окна мыть, тогда бы я смог предложить вам кое-что. Но хорошая кепка - нет, таких не держим. Но постойте-ка, - продолжал он, прочтя на выразительном лице Джорджа разочарование, - не уходите. Есть у меня одна кепка, - он полез куда-то под прилавок, - не скажу, что хорошая, но всяко получше тех, которыми я торгую. Он протянул нам кепку. - Ну, как она вам? - спросил он. - Может, сойдет? Джордж стал примерять ее перед зеркалом и, отыскав в книге нужную фразу, сказал: - Это кепи подходит мне по размеру, но скажите, как, по-вашему, к лицу ли оно мне? Хозяин отошел в сторону и окинул его внимательным взглядом. - Сказать по правде, - ответил он, - оно вам не идет. Он отвернулся от Джорджа и обратился к нам с Гаррисом. - У вашего друга, - сказал он, - очень живое лицо: то он красив, то, прямо скажем, безобразен. Эта кепка, по-моему, его очень портит. Услышав это, Джордж решил, что хватит валять дурака. Он сказал: - Хорошо, я ее беру. Мы спешим на поезд. Сколько с меня? Хозяин ответил: - Цена этой кепки, сэр, четыре шиллинга шесть пенсов, хотя она и половины того не стоит. Завернуть в коричневую бумагу, сэр, или в белую? Джордж сказал, что заворачивать не надо, заплатил хозяину четыре шиллинга шесть пенсов серебром и вышел. Мы с Гаррисом пошли за ним. На Фенчерч-стрит мы сторговались с кебменом за пять шиллингов. Он отвесил нам еще один изящный поклон и просил передавать привет австрийскому императору. Обменявшись в поезде впечатлениями, мы согласились, что проиграли со счетом два : один, и раздосадованный Гаррис выкинул книжонку в окно.

ГЛАВА V

Необходимое отступление, предваряемое поучительной историей. - Одно из достоинств этой книги. - Журнал, который не пользовался успехом. - Его девиз: "Обучение через развлечение". - Вопрос: где обучение, а где развлечение? - Популярная игра. - Мнение специалиста об английском законодательстве. - Еще одно достоинство этой книги. - Избитый мотив. - Третье достоинство этой книги. - В каком лесу живут девы. - Описание Шварцвальда Рассказывают, что как-то шотландец, влюбившись в одну девушку, решил на ней жениться. Но, как и все его соплеменники, он был очень осторожен. Он заметил, что супружеская жизнь людей его круга, поначалу сулящая крепкий союз, со временем превращается в настоящий ад и все потому, что жених или невеста, не желая ударить лицом в грязь, скрывают перед свадьбой свои недостатки. Он решил, что с ним такого случиться не должно, никаких разбитых идеалов не будет. Поэтому предложение он делал следующим образом. - Я нищ, Дженни. Мне нечего тебе предложить: ни денег, ни земли у меня нет. - Дэви, мне нужен только ты! - Этого маловато, девочка. Я всего лишь нищий оборванец, ни на что не годный. К тому же я и рожей не вышел. - Ну, не скажи; посмотри на других, они еще страшнее. - Какое мне дело до других, девочка? Плевать я на них хотел. - Дэви, с лица не воду пить, а некрасивый муж лучше красавчика. Никуда ты от меня не денешься, будешь сидеть дома, а не шляться по девчонкам, как другие. С красавчиком хлопот в доме не оберешься. - Плохо ты меня знаешь, Дженни, бабник я, каких поискать, не смотри, что рожей не вышел. Пройти спокойно не могу мимо юбки. Намучаешься ты со мной, Дженни. - А, брось ты, Дэви. Сердце-то у тебя доброе, и потом, ведь ты меня любишь? - Ой как люблю, Дженни, да боюсь, что скоро ты мне надоешь. Добр-то я добр, но это пока все идет нормально. Сидит во мне какой-то черт - можешь спросить у матушки, это у меня от папаши. Как что не по мне - все, такой скандал закачу! С годами у меня характер испортится, это уж как пить дать. - Есть такое, покричать ты любишь, но потом тебе стыдно. Ты честный парень, Дэви. Я знаю тебя лучше, чем ты сам. Из тебя выйдет хороший хозяин. - Скажешь тоже, Дженни! Водится за мной один грешок. Что же хорошего, если я спокойно смотреть не могу на выпивку. Как учую виски, так рот сам собой и разевается, словно у лохтейского лосося. Пью, пью, и все мне мало. - Ничего, проспишься. А трезвый ты очень хороший, Дэви. - Кто знает, Дженни. Не люблю, когда мне надоедают. - Ничего, Дэви, договоримся. Ты ведь будешь работать? - Работать? С какой это стати, Дженни? Нет, о работе лучше не заикайся, терпеть не могу работать. - Ладно, Дэви, но ты ведь будешь стараться? Что с тебя возьмешь? От каждого по способности, как сказал наш священник. - Постараться-то постараюсь, да что с того толку, Дженни? Мне и на кусок хлеба не заработать. Человек слаб и грешен, Дженни, а такого слабака и грешника, как я, Дженни, еще поискать надо. - Ладно-ладно, Дэви, это хорошо, что ты со мной откровенен. Другие наврут с три короба, а потом мучайся с ними. Ты ничего не скрываешь, Дэви. Я, пожалуй, пойду за тебя, а там посмотрим, что из этого выйдет. Что из этого вышло - никому не известно, в истории об этом нет ни слова, но, надо полагать, леди уже не имела права ни при каких обстоятельствах клясть свою судьбу. Так ли оно вышло или иначе - язык женщины далеко не всегда поступает в соответствии с законами логики, - но ее муж Дэви, во всяком случае, мог быть спокоен: ни одного упрека в свой адрес он не заслужил. Подобно Дэви, я тоже хочу быть откровенен с читателем этой книги. Я хочу, ничего не скрывая, остановиться на ее недостатках. Я не хочу, чтобы у кого-нибудь сложилось об этой книге неправильное впечатление. Из этой книги вы не почерпнете никаких полезных сведений. Если кому-нибудь в голову придет мысль с помощью этой книги проделать путешествие по Германии и Шварцвальду, он заблудится, не доехав и до Норе. И это не самое страшное, что может с ним случиться. Чем дальше он окажется от родных мест, тем с большими трудностями столкнется. Нельзя сказать, чтобы я с самого рождения отрицал полезность разного рода сведений; к этому я пришел с годами. В молодости я работал в газете, бывшей предтечей многих современных научно-популярных изданий. Мы учились тем, что познавательные факты мы преподносили читателю в увлекательной форме. Где кончалось дознание и начиналось развлечение, читатель должен был решать сам. Мы давали советы, как жениться, - серьезные, обстоятельные, и если бы наши читатели им следовали, то сделались бы предметом зависти всего женатого населения мира. Мы сообщили нашим подписчикам, как сделать состояние, разводя кроликов, - при сем прилагались факты и цифры. Их, должно быть, немало удивляло, почему мы продолжаем скрипеть перьями, а не несемся сломя голову на рынок за парочкой производителей. Не раз и не два я сообщал нашим подписчикам правдоподобную историю о человеке, начавшем дело с двенадцати кроликов селекционных пород; через пару лет они приносили ему годовой доход в две тысячи фунтов, причем доход год из года рос, и с этим ничего нельзя было поделать. Деньги ему были не нужны. Он не знал, что с ними делать. Но деньги сами шли ему в руки. Мне никогда не встречались кролиководы, зарабатывающие по две тысячи в год, хотя, насколько мне известно, исходными двенадцатью производителями селекционных пород обзаводились многие. Всегда с ними что-нибудь случалось; должно быть, атмосфера, царящая в крольчатнике, убивала у хозяина всякую инициативу. Мы информировали наших читателей о числе лысых в Исландии - на мой взгляд, цифры выглядели весьма правдоподобно; о количестве селедок, необходимых для того, чтобы выложить из них дорожку от Лондона до Рима, - эта информация была бесценна для желающих поставить такой эксперимент: им не пришлось бы утруждать себя расчетами; о том, сколько слов за день произносит средняя женщина, - подобные сведения из области чисел должны были выглядеть внушительно и многозначительно, в отличие от материалов, подаваемых читателям другими журналами. Мы поведали им, как лечить кошек от эпилепсии. Лично я не верю - да и тогда не верил, - что эпилепсия у кошек излечима. Если бы моя кошка страдала эпилепсией, я бы постарался сбыть ее, а то и просто выбросил бы за дверь. Но наш долг - отвечать на все письма читателей. Какому-то идиоту нужно было это знать, и я перерыл кучу книг в поисках ответа. Наконец, в какой-то старинной поваренной книге я нашел то, что было нужно. Как это там оказалось - ума не приложу. К кулинарным рецептам это не имело никакого отношения. книге и намека не было на то, что из кошек, пусть даже исцеленных от эпилепсии, можно приготовить что-нибудь съедобное. Автор сообщал рецепт исключительно великодушно. Лучше бы он этого не делал: после публикации в редакцию хлынул поток гневных писем, мы потеряли, по меньшей мере, четырех подписчиков. Наш читатель сообщал нам, что совет обошелся ему в два фунта, - именно во столько хозяйка оценила разбитую посуду. Стоимость разбитого стекла должен назвать стекольщик. Не исключено, что у него самого началось заражение крови. Припадки у кошки участились. А рецепт был весьма прост. Осторожно, чтобы не причинить кошке боли, вы зажимаете ее между колен и ножницами надрезаете хвост. Надо следить за тем, чтобы случайно не отрезать весь хвост или часть его, - необходим лишь надрез. Как мы сообщили нашему читателю, операцию следует проводить в саду или сарае; лишь последний идиот станет заниматься этим на кухне, причем без ассистентов. Мы учили читателей этикету. Мы рассказали им, как титуловать пэров и архиепископов, а также как правильно есть суп. Мы учили застенчивых юношей вести изысканную светскую беседу. Мы учили кавалеров и дам танцам с помощью схем. Мы решали все религиозные сомнения наших читателей и в качестве приложения разослали Десять Заповедей, качеством исполнения не уступающих иному рекламному плакату. Дела журнала шли плохо, время таких изданий еще не пришло, и в результате последовало сокращение штатов. На прощание я, помнится, написал: "Советы матерям" - сведения я почерпнул от своей хозяйки (она развелась с мужем, похоронила четырех детей и в таких делах должна была хорошо разбираться); затем - "Как обставить квартиру" (чертежи прилагаются); колонку "Советы начинающим авторам" - искренне надеюсь, что мои рекомендации пошли им на пользу, хотя сам я придерживаюсь совершенно других взглядов на литературное творчество; написал статью в раздел под еженедельной рубрикой "Откровенный разговор с молодым человеком", который вел "дядя Генри", многое он повидал и пережил на своем веку. А с какой симпатией относился он к подрастающему поколению! Все их трудности были ему знакомы, он сам сталкивался с ними в своей юности. Я и сейчас порой перечитываю советы "дяди Генри", хотя другим и не советую, и по-прежнему они мне кажутся мудрыми и доброжелательными. Порой я думаю, что, прислушайся я как следует к "дяде Генри", не наделал бы в своей жизни столько ошибок, был бы умней, разумней и вполне доволен собой, не то что сейчас. Тихая, измученная женщина, снимавшая комнатенку на Тоттенхэм-Корт-роуд, отправившая мужа в сумасшедший дом, вела разделы "Кулинарные рецепты", "Советы по воспитанию" - советы мы давать любили - и полторы полосы "Светской хроники". Писала она от первого лица, витиеватым слогом - стиль, уже изживший себя, но, насколько я могу судить по нашей периодике, от которого еще не все отказались: "Спешу уведомить вас, друг мой, что на той неделе мы выезжали в загородный особняк князя. Туалет мой был превосходен! Князь С...., но уместно ли мне повторять сплетни, следующие по пятам за этим человеком? Он так глуп, и представляю, как ревнует милая графиня..." и т. д. и т. п. Несчастное создание! По сю пору стоит она у меня перед глазами в своем поношенном сером балахоне, закапанном чернилами. День, проведенный за городом, да не в особняке князя, а где-нибудь в лесу, на свежем воздухе, может, и навел бы румянец на ее бледные щеки. Более невежественного человека, чем владелец нашего журнала, я не встречал; как-то он вполне серьезно заявил в письме нашему подписчику, что Бен Джонсон написал "Рабле" в силу необходимости, рассчитывая на полученный гонорар похоронить свою мать; когда ему указывали на ошибки, он лишь добродушно смеялся; вел он раздел "Общие сведения", полагаясь в своей работе на дешевое издание энциклопедии, и выходило у него просто великолепно. Материал в раздел "Сатира и юмор" поставлял нам рассыльный, призвавший на помощь пару великолепных ножниц. Работа была трудная, платили нам мало; единственное, что поддерживало нас, - это твердая уверенность в необходимости образования и воспитания наших соотечественников и соотечественниц. Человечество изобрело много игр, но ни одна из них не завоевала такого признания, как игра в школу. Вы собираете шестерых ребятишек усаживаете их на ступеньки, а сами прохаживаетесь взад-вперед, держа в одной руке книгу, в другой - указку. Мы играем в школу в детстве, играем в отрочестве, играем в зрелом возрасте, играем, когда, согбенные, шаркающей походкой, плетемся к могиле. Эта игра не приедается, играть в нее можно без конца. Одно лишь портит ее: остальным шестерым тоже не терпится помахать указкой и книгой. Вот почему, несмотря на все свои недостатки, профессия журналиста столь популярна: каждый журналист чувствует себя тем участником игры, который прохаживается взад-вперед с указкой в руке. Правительство, Классы и Массы, Общество, Литература и Искусство - так зовут детей, оставшихся сидеть на ступеньках. Он их просвещает и воспитывает. Но я отвлекся. Я вспоминаю все это, чтобы была понятна причина моего нежелания служить источником полезной информации. Вернемся к рассказу. Один читатель, подписавшийся "Воздухоплаватель", просил нас сообщить, как можно получить водород. Нет ничего проще, чем получить водород, - в этом я убедился, изучив и проштудировав всю литературу по этому вопросу, имеющуюся в библиотеке Британского музея; тем не менее я счел необходимым предупредить "Воздухоплавателя", кем бы он там ни был на самом деле, о возможности несчастного случая и призвал принять все меры предосторожности. Что еще я мог сделать? Через десять дней в редакцию заявилась цветущая дама, волоча за собой некое существо, оказавшееся, как она объяснила, ее двенадцатилетним сыном. Лицо мальчонки было на редкость невыразительным. Мать подтолкнула его к моему столу, сдернула с него шапку, и тут я понял, что с ним такое. Бровей на лице не было совсем, а вместо волос голова была покрыта каким-то грязным порошком, отчего походила на крутое яйцо, очищенное от скорлупы и посыпанное черным перцем. - Неделю назад это был очаровательный мальчик с кудрявыми волосами, - сообщила мамаша. Судя по интонации, это было лишь началом истории. - Что с ним стряслось? - поинтересовался шеф. - А вот что, - ответила мамаша. Она вынула из муфточки номер нашего журнала за прошлую неделю, где моя статья о водороде была обведена карандашом, и сунула ему под нос. Шеф взял номер и внимательно прочитал статью. - Так это он и есть "Воздухоплаватель"? - поинтересовался шеф. - Он и есть "Воздухоплаватель", - не стала запираться мамаша. - Бедное доверчивое дитя! А теперь посмотрите на него! - Может, волосы еще отрастут? - высказал предположение шеф. - Может, и отрастут, - ответила мамаша, все повышая голос, - а может - и нет. Меня интересует, что вы собираетесь для него сделать. Шеф предложил помыть мальчику голову. Сначала мне показалось, что она накинется на него с кулаками, но пока она решила ограничиться словами. Выяснилось, что мытьем головы тут не отделаешься, нужна денежная компенсация. Попутно она поделилась с нами своими наблюдениями относительно общего направления нашего журнала, его практической ценности, его призывов к поддержке общественности и умственных способностей его сотрудников. - Нашей вины я тут не вижу, - возразил шеф (человек он был весьма деликатный). - Он просил информацию - он ее и получил. - Так вы еще и смеетесь?! - сказала мамаша (ему и в голову не приходило смеяться, человек это был пресерьезнейший). - Сейчас вот получите то, чего не просили. Два пенса номер! - сказала мамаша с такой решительностью, что мы, дрожа, как зайцы, поспешили попрятаться за стулья. - Вот заявлю куда следует, и с вашими головами будет то же самое! - Я понял, что она имеет в виду голову своего сыночка. При этом она прошлась по поводу внешности шефа, из чего было видно, что вкус у нее неважный. Неприятная была женщина. Но по-моему, выполни она свою угрозу, дело ее было бы поиграно; однако шеф был искушен в вопросах юриспруденции, и его принцип был - никогда не связываться с законом. Он частенько говаривал: - Если меня остановят на улице и потребуют снять часы, я откажусь. Если же мне станут угрожать силой, я наверняка стану защищаться, хотя драться и не умею. Если же, с другой стороны, грабитель пригрозит востребовать их с меня по суду, я без разговоров отдам ему часы и буду считать, что еще дешево отделался. Он уладил дело с красномордой мамашей, уплатив ей пять фунтов - весь наш месячный доход, и она ушла, утащив покалеченного отпрыска. После ее ухода шеф очень мягко сказал мне: - Не подумайте только, что я вас в чем-то виню; это не вина - это судьба. Занимайтесь вопросами нравственности и критикой - это у вас хорошо получается; но заниматься дальше "Полезными советами" я вам не советую. Как я уже сказал, вы здесь ни при чем. В вашем материале все верно, ничего не скажешь; просто вам не везет. Как я жалею, что не последовал его совету, от каких напастей я избавил бы себя и окружающих! Не знаю, почему, но мои советы до добра не доводят. Если я объясню кому-нибудь, как лучше добраться из Лондона в Рим, то можете быть уверены: либо этот человек потеряет багаж в Швейцарии, либо потерпит кораблекрушение в Дувре. Если я посоветую кому-нибудь купить фотоаппарат, то в Германии его арестуют по подозрению в шпионаже. Мне стоило немалых трудов объяснить одному человеку, что ему надо сделать, чтобы жениться на сестре покойной жены, проживающей в Стокгольме. Я узнал, когда отходит пароход из Гулля, в каких отелях лучше остановиться. Сведения, которыми я снабдил его, были получены из самых достоверных источников, и промашки быть не могло; и все же со мной он больше не разговаривает. Вот почему мне и приходится обуздывать свою страсть к полезным советам; а посему в этой книге вы не найдете ничего, хотя бы отдаленно напоминающего практические рекомендации. По крайней мере, я к этому стремился; не знаю, насколько мне это удалось. В ней не будет описаний городов, памятников архитектуры, исторических реминисценций, нравоучений. Я как-то спросил одного ученого иностранца, что он думает о Лондоне. - Это очень большой город, - сказал он. - Что вас больше всего поразило? - поинтересовался я. - Люди. - Если сравнить его с другими городами - Парижем, Римом, Берлином, - что вы о нем думаете? Он пожал плечами: - Он будет побольше - что еще сказать? Один муравейник очень похож на другой. Везде много дорожек - одни узкие, другие широкие, и по ним бестолково снуют насекомые, одни куда-то спешат, другие останавливаются поболтать с приятелем. Одни волокут тяжелую ношу, другие греются на солнышке. В закромах хранятся припасы, в многочисленных келейках насекомые живут своей нехитрой жизнью: спят, едят, любят. А в этом уголке покоятся их белые косточки. Эта норка побольше, эта поменьше. Это гнездышко на камнях, это на песке. Этот домик построен лишь вчера, а этому чуть ли не сто лет, говорят, был он еще до того, как ласточки налетели, - может, и не врут? Не найдете вы в этой книге народных песен и легенд. Своя песня есть в каждой населенной долине. Я вам сообщу ее сюжет, а вы можете передать его стихами и положить их на собственную музыку: жила-была девушка, прискакал какой-то парень, полюбил ее и ускакал. Вариантов эта песня не имеет, поют ее на многих языках, так как нашего молодого человека изрядно поносило по белу свету. Хорошо помнят его в сентиментальной Германии; помнят, как он прискакал к ним, и жители голубых Эльзасских гор; побывал он, если мне не изменяет память, и на берегах Аллана. Какой-то Вечный Жид, да и только; и сегодня, как рассказывают, находятся глупые девицы, которым слышится затихающий стук копыт его коня. В нашей стране, где так много развалин и заброшенных домов, сохранилось немало легенд. Передаю вам суть, а вы уж состряпайте сами блюдо по вкусу. Возьмите одно или два человеческих сердца, так, чтобы они подходили друг другу; один пучок страстей человеческих - их не так уж и много, с полдюжины, не более того; приправьте смесью добра и зла; полейте все соусом из смерти - и подавайте где и когда угодно. "Келья святого", "Заколдованная башня", "Могила в темнице", "Смертельный прыжок влюбленного" - назовите блюдо, как хотите, вкус от этого не изменится. И наконец, в этой книге не будет описаний природы. И не потому, что я поленился, - я сдерживал себя. Нет ничего легче, чем описывать природу; нет ничего труднее и бессмысленнее, чем читать эти описания. В те времена, когда Гиббону при описании Геллеспонта приходилось полагаться на рассказы путешественников, а Рейн был знаком английским студентам главным образом по "Запискам" Цезаря, каждый путешественник, куда бы ни забрасывала его судьба, считал своим долгом, по мере возможностей, описать то, что видел. Д-ру Джонсону, не видевшему ничего, кроме той части Лондона, что открывается с Флит-стрит, доставит большое удовольствие ознакомиться с описанием йоркширских пустошей. Кокни, который не бывал в местности более возвышенной, чем Хогс-бэк в Сарри, с восхищением прочтет репортаж о восхождении на Сноудон. Но нам, знающим, что такое пароход и фотокамера, этого не нужно. Человек, который каждый год играет в теннис у подножья Маттерхорна, а в бильярд - на склонах Риги, вряд ли скажет вам спасибо за подробное и занудное описание Грампийских гор. Средний человек знаком с Ниагарой: он видел с полдюжины картин, сотни фотографий, тысячи картинок в иллюстрированных журналах, пару-тройку панорам, и словесное описание знаменитого водопада покажется ему скучным. Один мой американский друг, образованный джентльмен, знаток и любитель поэзии, как-то признался, что из восемнадцатипенсового фотоальбома с видами Озерного края он получил более точное и более яркое представление об этом районе, чем из полного собрания сочинений Кольриджа, Саути и Вордсворта, вместе взятых. Также помню, как он однажды сказал по поводу литературных описаний природы: проку от них не больше, чем от красочных описаний блюд, которые автор имел удовольствие поглотить за обедом. Но это уже имеет отношение к другому вопросу, а именно: к конкретному назначению каждого из искусств. Мой друг полагает, что как холст и масло представляют собой средства, не пригодные для написания романа, так и словесные описания являются в лучшем случае не чем иным, как жалкой попыткой подменить зрение совсем иными чувствами. В этой связи мне всегда вспоминается жаркий школьный денек. Шел урок литературы. Начался он с того, что нам дали прочесть длинное, но крайне бессодержательное стихотворение. Автора я, к стыду своему, забыл, как, впрочем, и название стихотворения. Закончив читать, мы закрыли учебники, и учитель, добрый седовласый джентльмен, попросил нас пересказать стихотворение своими словами. - Ну-с, - сказал учитель, - о чем же в нем пойдет речь? - В нем, сэр, - сказал первый мальчик - отвечал он набычившись, с явной неохотой, как будто речь шла о предмете, на который он, будь его воля, и не обратил бы внимания, - говорится о деве. - Ну что ж, - согласился учитель, - а теперь передай содержание своими словами. Ты ведь знаешь: "дева" сейчас не говорят; говорят "девушка". Да, стихотворение о девушке. Что же дальше? - О девушке, - повторил ученик; замена одного слова другим, казалось, придала ему решимости, - которая жила в лесу. - В каком лесу? - спросил учитель. Ученик уставился в чернильницу, а затем перевел взгляд на потолок. - Давай-давай, - настаивал учитель, понемногу теряя терпение, - вы читали стихотворение целых десять минут. Не может быть, чтобы ты ничего не сумел рассказать нам о лесе. - Кривые дерева, дрожащие их листья, - тут же отозвался ученик. - Нет-нет, - перебил его учитель, - не надо читать наизусть. Расскажи своими словами, что это был за лес, в котором жила девушка. Учитель от нетерпения притопнул ногой; ученик совсем стушевался. - Сэр, это был самый обыкновенный лес. - Скажи ему, что это был за лес, - сказал учитель, вызывая другого ученика. Второй ученик сказал, что это был "зеленый лес", на что учитель рассердился еще больше, обозвал его болваном, хотя за что - непонятно, и вызвал третьего, который вот уже целую минуту сидел как на углях и размахивал рукой, словно сломавшийся семафор. Не спроси его учитель, он бы выкрикнул ответ с места; знания так распирали его, что он покраснел от натуги. - Сырой и мрачный лес, - проорал третий ученик, слава Богу, он не лопнул. - Сырой и мрачный лес, - одобрительно повторил учитель. - А почему он был сырой и мрачный? И на этот вопрос у третьего ученика нашелся ответ: - Туда не попадало солнце. Учитель был рад, что среди целого класса сыскалась хоть одна поэтическая душа. - Туда не попадало солнце, а лучше сказать, туда не проникали солнечные лучи. А почему туда не проникали солнечные лучи? - Листва была слишком густа, сэр. - Отлично, - сказал учитель. - Итак, девушка жила в сыром и мрачном лесу, где кроны деревьев сплелись так густо, что сквозь них не проникали солнечные лучи. Ну а что же росло в этом лесу? - он вызвал четвертого Ученика. - Если позволите, сэр, деревья, сэр. - А еще что? - Грибы, сэр, - подумав, ответил ученик. Насчет грибов учитель не был уверен, но, справившись в тексте, убедился, что мальчик прав: упоминались и грибы. - Правильно, - согласился учитель, - там росли грибы. А еще что? Что находится в лесу под деревьями? - Земля, сэр. - Нет-нет. Что растет в лесу кроме деревьев? - Ах да, сэр, кусты, с вашего позволения. - Кусты. Что ж, отлично. Пойдем дальше. В том лесу росли деревья и кусты. А что еще? Он вызвал маленького мальчика с первой парты. Далекий лес его совершенно не трогал, и он коротал время, играя сам с собой в крестики-нолики. Крайне недовольный тем, что его оторвали от увлекательного занятия, он все же счел своим долгом придать разнообразие скудной растительности сырого и мрачного леса и назвал чернику. Здесь он ошибся: поэт и словом не обмолвился о чернике. - У Клобстока все еда на уме, - прокомментировал его ответ учитель, гордившийся своим остроумием. Над Клобстоком стали смеяться, что учителю понравилось. - А теперь ты, - продолжал он, указывая на мальчика в среднем ряду, - что еще было в лесу кроме деревьев и кустов? - Там был поток, сэр. - Правильно. И что же делал поток? - Если позволите, сэр, он журчал. - Нет-нет. Журчат ручьи, а потоки... - Ревут, сэр. - Он ревел. А почему он ревел? Это был трудный вопрос. Один мальчик - умом он не блистал - высказал предположение, что из-за девушки. Чтобы помочь нам, учитель задал наводящий вопрос: - Когда он ревел? Третий ученик опять поспешил нам на выручку, объяснив, что он ревел, когда ударялся о камни. Тут, сдается мне, многие из нас подумали, что поток, который ревет по столь ничтожному поводу, должно быть, порядочный нытик; другой бы на его месте, не сказав ни слова, потер ушибленное место и пошел бы дальше. Поток, который ревет всякий раз, как падает на камни, - жалкий хлюпик, но учитель, судя по всему, ответом остался доволен. - А кто еще жил в лесу кроме девушки? - последовал новый вопрос. - Птицы, сэр. - Да, в лесу жили птицы. А кто еще? На птицах наша фантазия иссякла. - Ну, - сказал учитель. - Как называется животное с пушистым хвостом, которое лазает по деревьям? Мы немного подумали, и затем кто-то назвал кошку. Вышла промашка - о кошках поэт ничего не говорил; белки - вот чего добивался от нас учитель. Что еще было в том лесу, я уже позабыл. Помню лишь, что было небо. На полянках, попадающихся то здесь, то там, можно было, если задрать голову, увидеть небо; небо было частенько затянуто тучами, и время от времени девушка, если я ничего не путаю, промокала под дождем. Я потому остановился на этом случае, что, как кажется, он великолепно отвечает на вопрос о литературных описаниях природы. И тогда я не понимал, да и сейчас мне невдомек, почему учителю показалось недостаточным описание леса, предложенное первым мальчиком. Отдавая должное поэту, как бы там его ни звали, мы все же должны признать, что лес тот был "самым обыкновенным лесом" и иным быть не мог. Я мог бы дать длинное описание Шварцвальда. Я мог бы перевести Хебеля, тамошнего поэта. На целые страницы я мог бы растянуть описание диких ущелий и веселых долин, горных склонов, покрытых соснами, скалистых вершин, пенящихся потоков (в тех местах, где аккуратные немцы не успели навести порядок и не упрятали их в трубы или не пустили по деревянным лоткам), беленьких деревушек, одиноких хуторов. Но есть у меня сильное подозрение, что всего этого читать вы не станете. А на всякий случай - вдруг среди моих читателей попадутся люди добросовестные или, избави вас Бог, слабоумные, я, поскольку уже все сказано и написано, - передам вам свои впечатления, прекрасно изложенные простым языком обыкновенного путеводителя: "Живописный горный район, ограниченный с юга и запада долиной Рейна, куда шумно низвергаются его многочисленные притоки. Горный массив сложен в основном из различных пород песчаника и гранита; невысокие вершины, густо поросшие сосновым лесом. Район обильно орошается многочисленными потоками; плодородные равнины густо заселены; развитое земледелие. Гостиницы хорошие, но иностранцам рекомендуется с большой осторожностью подходить к дегустации местных вин".

ГЛАВА VI

Как нас занесло в Ганновер. - Что за границей делают лучше, чем у нас. - Как в английской школе обучают искусству вести беседу на иностранном языке. - Как все было на самом деле. - Шут гороховый. - Отцовские чувства Гарриса. - Высокое искусство поливания улиц. - Патриотизм Джорджа. - Что должен был сделать Гаррис. - Что он сделал. - Мы спасаем Гарриса от неминуемой расправы. - Бессонный город. - Лошадь в роли критика В пятницу мы прибыли в Гамбург; путешествие по морю прошло спокойно и без всяких приключений. А из Гамбурга мы отправились в Берлин через Ганновер. Это не самый прямой путь. Объяснить, что нас занесло в Ганновер, я могу лишь словами одного негра, который объяснял суду, как он очутился в курятнике местного священника. - Да, сэр, полицейский не врет, сэр; там-то меня и застукали. - Значит, ты этого не отрицаешь? А теперь скажи, что ты делал в курятнике пастора Абрахама в двенадцать ночи с мешком в руках? - Сейчас все объясню, сэр. Значит, так, сэр. Я отнес масса Джордану мешок дынь. Значит, так, сэр, и масса Джордан - добрый человек, надо сказать, сэр, - пригласил меня зайти. - Ну и что? - Да, сэр, очень добрый человек этот масса Джордан. У него мы все сидели, и все разговаривали, разговаривали... - Вполне возможно. Но мы хотим знать, что ты делал в курятнике пастора? - Значит, так, сэр, это-то я вам и собираюсь объяснить. Когда я уходил от масса Джордана, было уже поздно. И дернул же меня черт ступить не с той ноги! Ну, Улисс, говорю себе, влип ты, задаст тебе твоя старуха перцу. Ох и болтлива она у меня, сэр, ох и болтлива... - Ладно, оставь ее в покое. Лучше на себя посмотри. Если ты шел домой от мистера Джордана, как ты попал к пастору Абрахаму? Ведь это совсем не по пути? - Что ж, сэр, стало быть, я дал крюка. Вот и мы, стало быть, дали крюка. На первый взгляд, Ганновер кажется неинтересным городом, но потом он начинает нравиться все больше и больше. По сути дела, это два города. Город современных, широких, красивых улиц и со вкусом разбитых садов существует бок о бок с городом шестнадцатого века, где старые бревенчатые дома нависли над узкими переулками, где за низкими подворотнями проглядывают дворики с галереями, в которых когда-то стояли оседланные кони или запряженные шестериком колымаги, поджидая своего богатого хозяина-купца и его флегматичную дородную фрау, и где сейчас взапуски носятся дети и цыплята, а на резных балконах вывешено для просушки выстиранное белье. Сугубо английская атмосфера царит в Ганновере, особенно по воскресеньям, когда закрываются лавки и во всех церквях звонят в колокола, что создает полную иллюзию воскресного Лондона. Если бы эта британская воскресная атмосфера ощущалась только мной, я бы отнес ее на счет своего воображения, но даже Джордж почувствовал ее. Мы с Гаррисом, вернувшись как-то в воскресенье с небольшой послеобеденной прогулки, вышли покурить и застали его в курительной комнате мирно спящим в мягком кресле. - В конце концов, - сказал Гаррис, - есть что-то такое в британском воскресенье, что влечет к себе человека, в жилах которого течет английская кровь. Что бы там ни говорило молодое поколение, мне будет очень жаль, если отношение к воскресенью изменится. И, удобно разместившись на обширном диване, мы присоединились к Джорджу. Говорят, в Ганновер надо ехать, чтобы выучить язык, - по-немецки здесь говорят лучше всех в Германии. Беда лишь в том, что за пределами Ганновера - а это всего лишь маленькая провинция - этот великолепный немецкий никому не понятен. Так что вам остается решать: выучить хороший немецкий и оставаться в Ганновере или выучить плохой и путешествовать по Германии. В этой стране, на протяжении столетий раздробленной на дюжину княжеств, на беду немцев существует множество диалектов. Немцам из Позена для общения со своими соотечественниками из Вюртемберга приходится затрачивать столько же усилий, сколько англичанину при беседе с французом, а почтенные вестфальцы, затратив немалые средства на образование своих детей, с недоумением вдруг замечают, что их отпрыски не в состоянии понять мекленбуржцев. Конечно же, иностранец, говорящий по-английски, вряд ли поймет жителей йоркширских пустошей или обитателей трущоб Уайтчепела, но это совсем другое дело. В Германии на диалектах говорят не только в глухих деревушках и говорит не только необразованная публика. В каждой земле существует свой, практически самостоятельный язык, который сохраняют и которым гордятся. Образованный баварец в разговоре с вами наверняка согласится, что северонемецкий более правилен, но сам будет говорить на южнонемецком и учить ему своих детей. Мне кажется, что к концу столетия Германия все же решит языковую проблему и сделает это с помощью английского. Каждый ребенок из средней немецкой семьи говорит по-английски. Если бы английское написание хоть чуть побольше соответствовало произношению, наш язык, несомненно, через несколько лет сделался бы мировым. Все иностранцы признают, что нет ничего проще английской грамматики. Немец, сравнивая английский язык со своим родным, в котором употребление каждого слова в каждом предложении обусловлено, по крайней мере, четырьмя совершенно различными и не зависящими друг от друга правилами, скажет вам, что в английском нет грамматики. Да и немалое число англичан придерживается такого же мнения, но они ошибаются. На самом деле английская грамматика существует, и настанет день, когда ее признают школьные учителя и наши дети начнут ее изучать, а ее правил - чем черт не шутит? - будут придерживаться писатели и журналисты. Но в настоящее время мы вынуждены согласиться с иностранцами, что английская грамматика - величина, которой можно пренебречь. Английское произношение - камень преткновения на пути к прогрессу. Английское правописание, похоже, специально было придумано для того, чтобы слова читались неправильно. Ясно, что все делается с целью сбить спесь с иностранца, в противном случае он выучил бы английский за год. В Германии система обучения языкам крайне отлична от нашей, в результате чего немецкий юноша или девушка, окончив в пятнадцать лет гимназию - так здесь называют среднюю школу, - могут понимать и говорить на том языке, которому обучались. У нас в Англии существует пока еще непревзойденный метод обучения иностранным языкам: при максимальных затратах времени и денег умудряются добиться минимальных результатов. Выпускник хорошей английской средней школы с большим трудом и крайне медленно может побеседовать с французом о садовницах и тетушках; если же ему попадется человек, у которого нет ни того ни другого, разговор тут же увянет. Встречаются отдельные яркие исключения, которые могут сказать, который час, и высказать пару осмысленных замечаний о погоде. Конечно же, наш выпускник без труда перечислит несколько десятков неправильных глаголов, но, к сожалению, мало кого из иностранцев это сможет заинтересовать. Помнит он и несчетное количество на диво неупотребительных французских выражений, которых современный француз не то что никогда не слышал, а просто не понимает. В девяти случаях из десяти это объясняется тем, что он изучал французский по учебнику Ана "Французский язык для начинающих". История этого знаменитого пособия занятна и поучительна. Книга была написана одним остроумным французом, несколько лет прожившим в Англии. Автор сатирически высмеивал штампованный язык английского общества. С этой точки зрения, книга превосходна. Он предложил ее одному лондонскому издательству. Редактор был тертый калач. Он прочитал всю книгу. Затем пригласил автора. - Вы написали, - сказал он, - очень умную книгу. Я смеялся до слез. - Рад это слышать, - ответил польщенный француз. - Я хотел сказать всю правду, стараясь при этом никого не обидеть. - Получилось просто великолепно, - согласился редактор, - однако, если пустить ее как сатиру, она не пойдет. На лице автора выразилось недоумение. - Ваш юмор сочтут натянутым и экстравагантным, - продолжал редактор. - Люди утонченного ума поймут вас, но их так мало, что и не стоит брать в расчет. Спросом ваша книга пользоваться не будет. Но у меня есть идея, - продолжал редактор. Он огляделся, как бы убеждаясь в том, что в комнате, кроме них, никого нет, наклонился к автору и прошептал: - Я собираюсь издать ее как серьезный труд, как школьный учебник. От изумления автор лишился дара речи. - Я знаю нашего учителя, - сказал редактор, - эта книга ему очень понравится. Она точно соответствует его методе. Трудно найти еще что-нибудь глупей и бесполезней. Учитель набросится на вашу книгу, как щенок на кремовый торт. Автор, принеся искусство в жертву Маммоне, согласился. Они придумали новое заглавие, добавили словарь, но содержание не тронули. Что из этого вышло, знает каждый школьник. Учебник Ана стал библией английского филологического образования. Если сейчас он и не является столь универсальным, как в былые годы, то только потому, что были написаны другие, еще менее приемлемые для обучения пособия. И все же если, несмотря ни на что, английский школьник и усвоит, пусть даже и из учебников, подобных руководству Ана, отрывочные знания французского, наша система образования готовит ему новые препоны в лице "джентльменов - носителей языка" - так они подают себя в газетной рекламе. Этот учитель-француз, который, как впоследствии выясняется, оказывается бельгийцем, является, безусловно, весьма достойным джентльменом и, надо отдать ему должное, превосходно понимает и довольно бегло изъясняется на своем родном языке. Иными талантами Господь его обидел. Неизменно вам попадается человек, обладающий крайне редкой неспособностью научить кого-либо чему-либо. Он призван не столько обучать, сколько развлекать юношество. Это всегда комический персонаж. Ни одна английская школа ни за что не примет на работу француза, обладающего приличной внешностью. Чем в большей мере природа одарила его чертами, вызывающими беззлобную улыбку, тем большим спросом пользуется он у администрации. Ученики, естественно, смотрят на него как на ходячий анекдот. Уроки французского пользуются в школе успехом, которому позавидовали бы античные комедиографы. Ученики с нетерпением ожидают этих двух или четырех уроков в неделю, они вносят приятное разнообразие в монотонную школьную жизнь. А затем, когда гордый родитель вместе со своим сыном и наследником отправляются в Дьепп, где и выясняется, что его оболтус не может нанять извозчика, он принимается честить не систему, а ее невинную жертву. Я ограничиваю свои наблюдения французским языком, потому что он - единственный, которому мы пытаемся обучать наших детей. Знание немецкого расценивается как измена Родине. Особо почитается полное незнание иностранных языков. Языками у нас владеют лишь журналисты, подвизающиеся в юмористических журналах, да авторы дамских романов. Для них это - хлеб насущный. Наше же незнание французского, чем мы так кичимся, делает нас посмешищем в глазах всего мира. В немецкой школе метод обучения несколько отличен от нашего. Час в день отводится на изучение какого-нибудь иностранного языка. Смысл в том, чтобы не дать школьнику забыть то, чему его учили на прошлом уроке; смысл в том, чтобы он всегда шел вперед. Никому не приходит в голову приглашать для развлечения иностранца комической наружности. Избранный язык преподается учителем-немцем, который знает его не хуже родного. Возможно, при такой системе обучения юным немцам и не удается в тонкостях овладеть правильным произношением, чем по всему миру славятся английские туристы, но она имеет свои преимущества. Школьники не зовут своего учителя "лягушатником" или "немцем-перцем-колбасой" и не превращают урок английского или французского в состязание доморощенных остроумцев. Они просто сидят в классе и овладевают, без особого напряжения, всеми премудростями иностранного языка. Когда они кончают школу, то могут говорить - и не о садовниках, тетушках или перочинных ножах, а о европейской политике, истории, Шекспире, музыке, в зависимости от того, по какому руслу потечет беседа. Я смотрю на немцев с точки зрения англосакса и, возможно, в своей книге пройдусь кое-где по их поводу, но, с другой стороны, у них есть многое, чему можно было бы поучиться, а что касается образования, они дадут нам сто очков форы и положат нас одной левой. С юга и запада Ганновер окружен красивым лесом, который называется Айленриде, и здесь разыгралась печальная драма, главным действующим лицом которой оказался Гаррис. В понедельник днем мы катались по лесу в компании многочисленных велосипедистов - в хорошую погоду это излюбленное место отдыха ганноверцев, - и тенистые дорожки были заполнены веселыми, беззаботными людьми. Среди прочих была и молодая очаровательная особа на новом велосипеде. Не составляло большого труда заметить, что в велосипедном спорте она - новичок. Сразу же стало ясно, что вскоре ей потребуется помощь, и Гаррис, со свойственным ему благородством, предложил нам держаться к ней поближе. У Гарриса, как он время от времени объясняет нам с Джорджем, есть дочери, а правильнее сказать, дочь, которая с течением времени перестанет играть в куклы и превратится в очаровательную юную леди. Поэтому Гаррис, естественно, не может равнодушно взирать на молодых и красивых девушек в возрасте до тридцати пяти лет или около того; они напоминают ему, как он говорит, о доме. Мы проехали с пару миль и приблизились к месту, где сходились пять дорожек. На перекрестке стоял рабочий со шлангом и поливал дорожки водой. Кишка, к которой в местах многочисленных сочленений были приделаны колесики, напоминала гигантского червя; поливальщик двумя руками крепко держал его за шею, направляя то в одну сторону, то в другую, то вверх, то вниз, а из разверстой пасти этого червя била мощная струя воды со скоростью один галлон в секунду. - Куда более удобная технология, чем у нас, - с воодушевлением заметил Гаррис. Гаррис всегда относился ко всему британскому с известной долей скептицизма. - Куда проще, быстрее и экономичнее. Ясно, что при такой технологии один человек за пять минут обработает такую площадь, на которую у нас с нашей неповоротливой колымагой уйдет полчаса. Джордж, сидя на тандеме за мной, сказал: - Да, конечно. Это очень прогрессивная технология. Стоит поливальщику зазеваться, и он обработает изрядное количество людей, не успеют они и глазом моргнуть. Джордж, в отличие от Гарриса, - британец до мозга костей. Я помню, как однажды Гаррис оскорбил патриотические чувства Джорджа, предложив ввести в Англии гильотину. "Это куда аккуратнее", - заметил Гаррис. "А мне на это плевать, - вспылил Джордж. - Я англичанин и хочу умереть на виселице". - У наших колымаг, - продолжал Джордж, - возможно, немало недостатков. Но бояться следует только за ноги, да и то можно увернуться. А такая махина достанет тебя и за углом, и на втором этаже. - Какое удовольствие наблюдать за здешними поливальщиками, - сказал Гаррис. - Вот уж действительно мастера своего дела. Я видел, как в Страсбурге поливали многолюдную площадь: был полит каждый дюйм, и хоть бы капля на кого попала! Глазомер у них превосходный. Они направят струю к носкам ваших ног, затем пустят ее над головой, да так, что вода будет падать за пятками. Они могут... - Остановись-ка, - прервал его Джордж, обратившись ко мне. - Зачем? - спросил я. - Хочу слезть и досмотреть представление откуда-нибудь из-за дерева. Они большие мастера по этой части, если верить Гаррису, но этому артисту чего-то не хватает. Он только что выкупал собаку, а теперь принялся за указатель. Я хочу подождать, пока он закончит. - Ерунда, - сказал Гаррис, - он тебя не заденет. - Я в этом не очень уверен, - ответил Джордж, после чего спрыгнул, занял удобное место под роскошным вязом и стал набивать трубку. Меня совсем не прельщала перспектива одному волочь тандем; я слез и присоединился к Джорджу, прислонив машину к дереву. Гаррис прокричал что-то насчет того, что такие типы, как мы, позорят Родину, и поехал дальше. И тут я услышал отчаянный женский крик. Выглянув из-за ствола, я понял, что исходит он от вышеупомянутой молодой и элегантной дамы, о которой, отвлекшись на поливальщика, мы забыли. С непонятным упорством она продиралась сквозь мощную струю. По-видимому, она была слишком перепугана и не сообразила соскочить с велосипеда или свернуть в сторону. С каждой секундой она мокла все больше и больше, а человек с кишкой - он был либо пьян, либо слеп - продолжал хладнокровно поливать ее. Со всех сторон на него сыпались проклятья, но ему, казалось, ни до чего не было дела. Гаррис, в котором взыграли отцовские чувства, поступил так, как и следовало бы поступить при сложившихся обстоятельствах. Действуй он с хладнокровием и осмотрительностью (в чем тщетно пытался нас потом убедить), стал бы героем дня и не пришлось бы ему, как это вышло на самом деле, позорно бежать под градом угроз оскорблений. Без лишних раздумий он подлетел к поливальщику, соскочил на землю и, ухватившись за наконечник шланга, попытался им завладеть. Ему следовало бы завернуть кран - так поступил бы каждый, у кого сохранилась хоть капля здравого смысла. После этого под аплодисменты сбежавшейся на помощь публики можно было бы сыграть поливальщиком в футбол, воланы или какую-нибудь иную игру. Он же задумал, как впоследствии объяснял нам, отобрать у поливальщика шланг и, в качестве наказания, облить болвана с ног до головы. Поливальщик оказался малый не промах. Шланга Гаррису он, конечно же, не отдал, а наоборот, направил струю на нахала. Конечно же, в результате этой схватки все живое и неживое в радиусе пятидесяти ярдов промокло насквозь; на самих же бойцов и капли не упало. Какой-то человек, который настолько вымок, что терять ему было уже нечего, окончательно выйдя из себя, кинулся на арену и вступил в бой. Уже втроем они продолжали вращать шланг во все возможные стороны. Они направляли его в небо - и вода низвергалась на публику подобно весеннему ливню. Они направляли его в землю - и бурные потоки захлестывали людей до колен; иногда струя попадала под ложечку, отчего пораженный сгибался пополам. Ни один из противников не выпустил из рук шланг, ни одному из них не пришло в голову выключить воду. В них проснулась какая-то первобытная сила. Через сорок пять секунд, как сказал Джордж, засекавший время, поблизости не осталось ни одной живой души, за исключением мокрой, как нимфа, собаки, - влекомая мощной струей, она перекатывалась с боку на бок и, тщетно пытаясь встать, грозно лаяла, вызывая на поединок, как ей, по-видимому, казалось, восставшие силы ада. Мужчины и женщины, побросав велосипеды, ринулись в лес. Из-за каждого более или менее толстого ствола выглядывало мокрое разгневанное лицо. Наконец нашелся разумный человек. Пренебрегая опасностью, он подполз к крану и завернул его. А затем из-за деревьев к месту происшествия стали стекаться люди, их было сорок, по числу деревьев; одни вымокли больше, другие меньше, но у каждого было что сказать. Я уже начал подумывать, как нам удобнее будет доставить в отель останки Гарриса - на носилках или просто в бельевой корзине. Нужно отдать должное Джорджу - его проворство на этот раз спасло Гаррису жизнь. Джордж не вымок, и поэтому мог бегать быстро; он поспел раньше толпы. Гаррис хотел было все объяснить, но Джордж пресек эти поползновения. - Садись, - сказал Джордж, вручая ему велосипед, - и гони. Они не знают, что мы с тобой, и будь спокоен, мы тебя не выдадим. Мы поедем следом и будем тебя прикрывать. Если станут стрелять, езжай зигзагами. Я хочу, чтобы в этой книге были одни голые факты, описанные без прикрас, и поэтому, поведав вам историю, приключившуюся с Гаррисом, я старался изложить все как было, безо всяких преувеличений. Гаррис считает, что я дал волю своей фантазии, однако признает, что два или три человека были "слегка обрызганы". Я предложил ему встать под струю воды, направленную из шланга с расстояния двадцати пяти ярдов, и затем сказать, будет ли он считать себя "слегка обрызганным" или подыщет другое, более точное выражение, но он отказался от такого эксперимента. Опять же, он утверждает, что в аварию попало никак не больше полудюжины людей, и число сорок кажется ему странным. Я предложил ему вернуться в Ганновер и навести точные справки о пострадавших, но и это предложение он отклонил. Из сего можно смело заключить, что мое описание происшествия, о котором некоторые ганноверцы с содроганием вспоминают и по сей день, является правдивым и беспристрастным. В тот же вечер мы выехали из Ганновера и вскоре были в Берлине, где поужинали и отправились гулять. Берлин разочаровывает: в центре от людей некуда деваться, окраины же пустынны; единственная достопримечательность - улица Утер-ден-Линден - представляет собой смесь Оксфорд-стрит с Елисейскими Полями и не производит никакого впечатления: для ее длины она слишком широка; берлинские театры изысканны и очаровательны, актерской игре там уделяется большее внимание, чем декорациям и костюмам; репертуар их часто меняется; пьесы, пользующиеся успехом, идут, конечно, не один раз, но и не каждый день, так что в одном театре на протяжении целой недели каждый вечер дают новую пьесу; опера не заслуживает внимания; есть два мюзик-холла, но спектакли их не отличаются особым вкусом, а зачастую просто вульгарны, зрительные залы слишком велики, а потому и неуютны. В берлинских ресторанах и кафе самое оживленное время - с полуночи до трех утра, хотя большинство завсегдатаев засиживаются до семи. Или берлинец сумел разрешить самую злободневную проблему нашего времени - как обойтись без сна, или он стремится приблизить час, когда настанет вечное блаженство. Лично я не знаю другого города, где позднее время было бы столь же модно, за исключением Санкт-Петербурга. Но петербуржцы не встают рано утром. В Санкт-Петербурге представления в мюзик-холлах, которые принято посещать после театра (от театра до мюзик-холла с полчаса езды в легких санях), начинаются не раньше двенадцати. В четыре утра через Неву буквально не проехать, не пройти; а самые популярные среди путешественников поезда отходят в пять утра. Эти поезда спасают русского от необходимости вставать рано. Он желает своим друзьям "спокойной ночи" и после ужина со спокойной совестью едет на вокзал, не доставляя домашним излишних хлопот. Потсдам, берлинский Версаль, - красивый городок, расположенный среди лесов и озер. Здесь, на тенистых Дорожках большого тихого парка Сан-Суси, легко можно себе представить, как тощий высокомерный Фридрих "прогуливался" со строптивым Вольтером. Я уговорил Джорджа с Гаррисом не задерживаться в Берлине, а двинуться в Дрезден. Половину, а то и больше из того, что может предложить Берлин, вы увидите и в других местах, поэтому мы решили ограничиться экскурсией по городу. Портье порекомендовал нам извозчика, который, как он нас заверил, быстренько покажет нам все достопримечательности. Сам по себе извозчик, заехавший за нами в девять, был сущим кладом. Это был умный, сообразительный, хорошо знающий город человек; его немецкий мы легко понимали, он немного знал по-английски, что нам также помогало. Извозчик был выше всяких похвал, но его лошадь оказалась самой бессердечной скотиной, на которой мне только приходилось ездить. Она невзлюбила нас с первого взгляда. Она повернула голову в мою сторону, окинула холодным презрительным взглядом, а затем переглянулась с другой лошадью, своей приятельницей, стоявшей поблизости. Я понимал ее чувства. Все у нее было написано на морде, она ничего не пыталась скрыть. Она сказала: - Что за чучела наезжают к нам летом? Через секунду появился Джордж и встал у меня за спиной. Лошадь опять оглянулась. Никогда не встречал лошади, которая бы так вертелась. Я видел, что проделывает со своей шеей верблюд, - зрелище, достойное внимания, - но это животное выкидывало такие фортели, каких не увидишь и в кошмарном сне. Я не удивился бы, увидев, что она просунула голову между задних ног и смотрит на меня. Похоже, что Джордж поразил ее еще больше, чем я. Она опять повернулась к своей подружке. - Нечто из ряда вон выходящее, - заметила она. - Должно быть, есть какой-то питомник, где их разводят. И она принялась слизывать мух, сидящих у нее на левой лопатке. Должно быть, она рано лишилась родителей и была отдана на воспитание кошке. Мы с Джорджем забрались в дрожки и стали поджидать Гарриса. Вскоре он появился. По-моему, одет он был весьма прилично. На нем был белый фланелевый костюм с никербокерами, который он специально заказал для жаркой погоды; шляпа могла показаться оригинальной, но все же защищала от солнца. Лошадь посмотрела на него и сказала: "Lieber Gott!" {Боже мой! (нем.).} - со всей членораздельностью, на какую только способна лошадь, и рысцой потрусила по Фридрихштрассе, оставив Гарриса с извозчиком на тротуаре. Хозяин велел ей остановиться, но она не обратила на него никакого внимания. Хозяин с Гаррисом побежали за нами и нагнали на углу Доротеенштрассе. Я не понял всего, что сказал извозчик лошади, - говорил он быстро и возбужденно, - но кое-какие фразы я уловил, например: "А как я семью кормить буду?", "А тебе какое дело?", "Да ты знаешь, почем нынче овес?" Лошадь сама собой повернула на Доротеенштрассе, не желая более препираться. Последнее, что она сказала, было: - Ну что ж, делать нечего, поехали. Но ты уж постарайся отделаться от них побыстрей и, Бога ради, держись подальше от центра, а то стыда потом не оберемся! Напротив Бранденбургских ворот наш извозчик привязал поводья к кнуту, слез с козел и стал прохаживаться, объясняя нам, что есть что. Он показал, где находится Зоологический сад, и стал расхваливать нам здание Рейхстага. Как заправский гид, он сообщил его точные размеры по высоте, длине и ширине. Затем он обратил внимание на ворота. Он сказал, что сооружены они из песчаника и построены в стиле афинских "портоплеев". При этих словах лошадь, от нечего делать лизавшая свои ноги, повернула голову. Она ничего не сказала, она просто посмотрела. Наш извозчик засуетился. Он поправился и сказал, что они построены в стиле "портфелеев". При этом лошадь тронулась и потрусила. Хозяин пытался ей что-то втолковать, но она продолжала свою рысь. Судя по тому, как она презрительно повела лопатками, прежде чем тронуться с места, я понял, что она сказала: - Ведь они уже посмотрели ворота? Ну и хватит с них. А что до остального, ты сам не понимаешь, что за чушь несешь; да они тебя и не понимают. Ты же говоришь на немецком. И покуда мы ехали по Линден, поведение этой кобылы не менялось. Она милостиво соглашалась постоять, пока мы осматривали достопримечательность и узнавали, как она называется. Но все описания и разъяснения она решительно прерывала, трогаясь дальше. "Эти типы, - казалось, говорила она про себя, - приедут домой и будут хвастаться, что все это они видели собственными глазами. Большего им не надо. Если я плохо о них думаю и они умней, чем кажутся, они почерпнут куда больше сведений из путеводителя, чем от моего старого идиота. Кому надо знать, какой высоты эта колокольня? Через пять минут это забудется, а если и не забудется, то потому, что ничего другого не запомнилось. Как он мне надоел своей болтовней! Уж лучше поскорей все закончить и всем ехать по домам обедать". Теперь-то, обо всем хорошенько поразмыслив, я готов признать, что кое в чем эта скотина была права. Признаться, попадались мне такие гиды, что был бы рад вмешательству лошади. Но человек - существо неблагодарное, и тогда мы кляли эту лошадь на чем свет стоит, вместо того чтобы на нее молиться.

ГЛАВА VII

Любовь немцев к порядку. - "Оркестр дроздов из Шварцвальда начнет свое выступление в семь". - Фарфоровая собачка. - Ее превосходство над другими породами собак. - Немцы и Солнечная система. - Аккуратная страна. - Горная долина: какой она должна быть с точки зрения немцев. - Как вода пришла в Германию. - Скандал в Дрездене. - Гаррис предлагает развлечение. - Мы отклоняем его предложение. - Джордж и его тетушка. - Джордж, подушка и три барышни из магазина На полпути из Берлина в Дрезден Джордж, который последние четверть часа не отрывался от окна, сказал: - Что за странный обычай у этих немцев вешать почтовый ящик на дерево? Почему бы не прибить его к входной двери, как у нас? Что за радость каждый день карабкаться на дерево за письмами? Кроме того, это доставляет немало хлопот почтальону. Мало того, что для человека полного это занятие весьма утомительно, при сильном ветре он прямо-таки рискует жизнью. Если им так нравится прибивать ящик к дереву, то почему бы не прибить его пониже, почему обязательно к самой верхушке? Но, возможно, я ошибаюсь в своих оценках, - продолжал он; новая мысль пришла ему в голову. - Скорее всего, немцы, обскакавшие нас во многих отношениях завели у себя голубиную почту. Но даже и в этом случае следует признать, что они поступили бы мудрее, приучив птиц, если уж на то пошло, доставлять письма куда-нибудь поближе к земле. Даже для среднего немца, еще не старого, достать письма из ящика - дело хитрое. Разглядев то, что он принял за почтовые ящики, я сказал: - Это не почтовые ящики, это птичьи домики. Ты должен понять этот народ. Немец любит птиц, но он любит аккуратных птиц. Если птицу предоставить самой себе, она совьет гнездо там, где ей взбредется. Это некрасиво, если исходить из немецкого представления о красоте. Кисть маляра гнезда и не касалась, нет ни гипсовой фигурки, ни даже флажка. Свив гнездо, птица продолжает жить и вне его. Она сорит на траву: прутики, объедки червяков и все такое прочее. Она дурно воспитана. Она влюбляется, ссорится с мужем, кормит птенцов - и все это на людях. Немец-домохозяин шокирован. Он говорит птахе: - Многим ты мне хороша. Смотреть на тебя - одно удовольствие. Поешь ты красиво. Но вести себя не умеешь. Вот тебе ящичек, и складывай туда весь мусор, чтобы я его не видел. Захочется попеть - милости прошу; но чтобы все ваши семейные дрязги из дома не выходили. Сиди себе в ящичке и не мусори мне в саду. В Германии любовь к порядку впитывается с молоком матери; в Германии младенцы погремушками отбивают часы, и немецкой птичке в конце концов ящичек пришелся по нраву, и она с презрением относится к тем немногочисленным неорганизованным отщепенцам, которые продолжают вить гнезда в кустах и на деревьях. Можете быть уверены: со временем каждой немецкой Птичке будет отведено место в общем хоре. Их разноголосые и неупорядоченные трели раздражают немцев, ценящих единообразие, - в этих трелях нет системы. Любящий музыку немец организует их. Птицу посолиднее с хорошо поставленным голосом научат дирижировать и вместо того, чтобы без толку заливаться в лесу в четыре утра, птицы в точно указанное в программе время будут петь где-нибудь в саду отдыха под аккомпанемент фортепиано. Все идет к этому. Немец любит природу, но природа в его представлении - это знаменитая Валлийская арфа. Своему саду он уделяет много внимания. Он сажает семь розовых кустов с северной стороны и семь - с южной, и, если они выросли неодинаковыми по размеру и форме, он начинает так беспокоиться, что теряет сон. Каждый цветок подвязывается к колышку. Природная красота цветка теряется, но он доволен, сознавая, что цветок на своем месте и ведет себя прилично. Пруд по краям выложен цинком, и раз в неделю этот цинк снимается, относится в кухню, где и драится до блеска. В геометрическом центре газона (пусть сам газон не больше скатерти, он почти всегда окружен заборчиком) он водружает фарфоровую собачку. Немцы очень любят собак, но собаки эти, как правило, фарфоровые. Фарфоровая собачка никогда не станет рыть в газоне ямы, чтобы спрятать там косточку, и ни за что не разорит цветочную клумбу. С точки зрения немцев, это идеальная порода. По заказу вам изготовят собаку, по всем статьям отвечающую требованиям общества собаководов; но вы можете пофантазировать и заказать нечто уникальное. Скрещивайте любые породы - собаководы стерпят такое кощунство. Вы можете заказать собаку с голубым или розовым окрасом. За небольшую дополнительную плату вам изготовят двуглавого пса. Осенью в определенный, раз и навсегда установленный день немец пригибает свои цветы и кусты к земле и укутывает их на зиму циновками; весной в определенный, раз и навсегда установленный день он убирает циновки и снова распрямляет цветы. Если случается на редкость дивная осень или на редкость поздняя зима, тем хуже для несчастного растения. Ни один истинный немей не позволит, чтобы заведенный порядок нарушался такой неуправляемой штукой, как Солнечная система. Из деревьев немец больше всего любит тополь. Другие неорганизованные народы могут воспевать могучий дуб, развесистый каштан, поникший вяз. Немцу все эти своенравные, дурно воспитанные деревья режут глаз. Другое дело тополь. Он растет там, где его посадили, и так, как его посадили. Ему и в голову не придет своевольничать. Ветвиться и поникать ему не хочется. Он растет прямо и строго по вертикали, как и положено немецкому дереву; поэтому немцы потихоньку выкорчевывают все остальные деревья, а на их место сажают тополя. Наш немец любит природу, но он, подобно даме, считает, что одетый дикарь выглядит приличней. Он любит гулять по лесу - к трактиру. Но тропинка должна быть пологой, на ней не должно быть луж, для чего по сторонам следует провести сточные канавки и выложить их кирпичом, а через каждые ярдов двадцать должна быть скамеечка, на которую можно присесть и вытереть пот со лба, ибо скорее вы увидите англиканского епископа, съезжающего с ледяной горки, чем немецкого бюргера, сидящего на траве. Немцу нравится вид, открывающийся с холма, но ему надо, чтобы здесь были установлены скрижали, указующие, на что смотреть, а также скамейка и столик, за которым он сможет выпить бутылочку недорогого пива и закусить belegte Semmel {Бутерброд (нем.).}, который он предусмотрительно прихватил с собой. А если он еще обнаружит на дереве объявление, воспрещающее ему делать то-то и то-то, он почувствует себя на верху блаженства... Нельзя сказать, чтобы наш немец совсем уж не любил дикую природу, если, конечно, она не слишком дика. Но если уж она покажется ему чересчур дикой, он употребит все свои силы, чтобы приручить ее. Помнится, в окрестностях Дрездена я набрел на живописную узкую долину, выходящую к Эльбе. Тропинка повторяла изгибы горного ручья, который целую милю, шумя и пенясь, бежал меж скал и валунов вдоль берегов, поросших лесом. Очарованный, я шел по тропинке, как вдруг за поворотом наткнулся на толпу рабочих. Их было человек восемьдесят, если не все сто. Они приводили в порядок долину и придавали потоку приличный вид. Все камни, мешающие течению, выбирались, грузились на телеги и вывозились. Противоположный берег выкладывался кирпичом и цементировался. Склонившиеся над водой деревья и кусты, кудрявый виноград и вьющиеся растения выкорчевывались и подрезались. Чуть ниже по течению работы уже были закончены: передо мной предстала горная долина, какой она должна быть с точки зрения немца. Бывший ручей, а ныне широкая медленная река, вяло тек по ровному, засыпанному гравием руслу между двух стен, увенчанных каменными карнизами. Через каждые сто ярдов к воде спускались пологие ступеньки. Берега были расчищены, на место диких деревьев через правильные интервалы были посажены молодые топольки. Каждый саженец был огорожен и подвязан к железному пруту. Местные власти лелеют надежду, что через пару лет с долиной будет покончено на всем ее протяжении и приученные к порядку любители природы смогут беспрепятственно здесь прогуливаться. Через каждые пятьдесят ярдов будет скамеечка, через каждые сто - правила поведения отдыхающих, а через каждые полмили - трактир. То же самое творится от Мемеля до Рейна. Страну приводят в порядок. Я хорошо помню Верталь. Некогда это был самый романтический ручей в Шварцвальде. Когда я бродил по его берегам в последний раз, несколько сот рабочих-итальянцев в поте лица учили маленького непослушного Вера, как ему себя вести. Там заковывали его берега в камень, там взрывали скалы на его пути, там возводили цементные ступеньки, по которым он может спуститься чинно и без шума. В Германии не болтают всякую чуть насчет того, что не следует тревожить природу. В Германии природа должна вести себя хорошо, а не показывать детям дурной пример. Немецкому поэту придется не по нраву манера, в какой вода приходит в Ладор. Искристость и серебристость бегущих струй ошарашит его. Он не остановится, зачарованный шумом воды, и не сложит о ней аллитерированных строф, подобно Саути {Имеется в виду стихотворение Р. Саути "Как вода пришла в Ладор", описывающее весеннее половодье.}. Он убежит от нее и тут же донесет в полицию. И тогда недолго ей пениться и кипеть. - Так-так-так, что здесь такое происходит? - суровым голосом представитель власти обратится к воде. - Почему нарушаем? Вы что, не знаете, что это не разрешается? Вы что, не можете низвергаться спокойно? Вы что, не понимаете, где находитесь? И местные немецкие власти тут же запрячут эту воду в цинковые трубы, пустят по деревянным лоткам, обставят винтовыми лестницами и покажут ей, как в Германии должна низвергаться приличная вода. Аккуратная страна эта Германия. Мы прибыли в Дрезден в среду вечером и пробыли там до воскресенья. Можно сказать, что Дрезден - город, привлекательный во всех отношениях; но лучше пожить здесь некоторое время, чем просто посетить его. Его музеи, галереи, дворцы и прекрасные, богатые историческими парками пригороды доставят вам удовольствий на целую зиму, но за неделю вы ничего не успеете посмотреть. Он не столь оживлен, как Париж или Вена, которые быстро приедаются; он, как и все в Германии, очаровывает глубже и надолго. Это Мекка любителей музыки. В Дрездене билет в партер можно приобрести за пять шиллингов, но, к сожалению, после этого вас ни за какие деньги не заставишь высидеть до конца весь спектакль в оперных театрах Англии, Франции или Америки. Все дрезденские сплетни до сих пор вертятся вокруг Августа Сильного, или, как его окрестил Карлейль, "человека греха", который, согласно народной молве, увеличил население Европы более чем на тысячу человек. Замки, где томилась в заключении та или иная его отвергнутая возлюбленная, имевшая неосторожность претендовать на более высокий титул (говорят, одна томилась там сорок лет, бедняжка!), тесные комнаты, где не выдержало ее исстрадавшееся сердце и она умерла, - их показывают и по сей день. Замки, которым стыдно за столь низменный поступок, совершенный в их стенах, в изобилии разбросаны по окрестностям Дрездена, подобно костям павших на поле брани; большинство историй, которые вам поведает гид, таковы, что "молодой особе", воспитанной в немецком духе, лучше их не слушать. Портрет Августа в полный рост висит в великолепном музее, бывшем Цвингере {Цвингер - архитектурный комплекс в стиле барокко, местонахождение Дрезденской картинной галереи; от нем. Zwinger - букв. клетка для зверей.}, который он специально построил для звериных потех, когда горожанам приелись кустарные представления рыночной площади; этот чернобровый, звероподобный мужчина был, безусловно, культурным человеком с развитым вкусом, что часто побеждало в нем низменные инстинкты. Современный Дрезден, вне всяких сомнений, многим ему обязан. Но, пожалуй, больше всего в Дрездене иностранца поражает электрический трамвай. Эти огромные экипажи мчатся по улице со скоростью от десяти до двадцати миль в час, поворачивая с лихостью ирландского извозчика. Ими пользуются все, кроме офицеров при мундире, - им это запрещено. Дамы в вечерних туалетах, спешащие на бал, разносчики со своими корзинами сидят бок о бок. Трамвай - самый важный объект на улице, и все спешат уступить ему дорогу. Если вы зазевались и при этом умудрились остаться в живых, после выздоровления вас ждет штраф именно за то, что не пропустили его. Так вас учат не ловить ворон. Однажды после обеда Гаррис решил самостоятельно прокатиться на трамвае. Вечером, когда мы сидели в "Бельведере" и слушали музыку, Гаррис без всякого на то повода сказал: - У этих немцев начисто отсутствует чувство юмора. - С чего ты взял? - спросил я. - Сегодня, - ответил он, - я вскочил в один из этих трамваев. Я хотел посмотреть город и остался стоять снаружи на этой площадочке, как она там называется? - Stehplatz {Задняя площадка трамвая (нем.).}, - подсказал я. - Пусть будет так, - сказал Гаррис. - Ну, вы, наверное, знаете, там основательно трясет, и нужно остерегаться острых углов и быть начеку при отправлении и остановках. Я кивнул. - Было нас там человек пять, - продолжал он, - а опыта у меня, конечно, никакого. Трамвай внезапно рванул с места, и я отлетел назад. Я упал на солидного господина, что стоял за мной. Он, в свою очередь, не удержался и опрокинулся на мальчика с трубой в зеленом байковом чехле. И никто из них даже не улыбнулся: ни господин, ни мальчик с трубой; они стояли как ни в чем не бывало и хмуро смотрели в сторону. Я уж было собрался извиниться, но тут трамвай почему-то затормозил, я, естественно, полетел вперед и уткнулся прямо в седовласого старичка, по виду профессора. И что же? Ни один мускул не дрогнул на его лице. - Может, он был занят своими мыслями? - предположил я. - Ну а другие что? - ответил Гаррис. - Ведь пока я не вышел, на каждого из них упал раза по три. Дело в том, - продолжал Гаррис, - они знают, когда будет поворот и в какую сторону им наклоняться. Я же, как иностранец, оказался в невыгодном положении. Меня мотало, бросало, я цеплялся то за одного, то за другого, и это действительно было смешно. Не скажу, чтобы это был юмор высокого класса, но у большинства я бы вызвал смех. Но немцы не заметили в этом ничего смешного. Был там один коротышка, он стоял у тормоза. Я, по моим подсчетам, падал на него пять раз. Вы уже решили, что на пятый Раз он не выдержал и стал смеяться до упаду? Не тут-то было. Он лишь измученно посмотрел на меня. Скучные люди. В Дрездене Джордж также угодил в историю. У Старого рынка помещался магазинчик, в витрине которого на продажу были выставлены подушечки. В основном магазин торговал стеклом и фарфором, подушечки были выставлены так, на пробу. Это были очень красивые подушечки: атласные, ручной работы. Мы частенько проходили мимо магазина, и всякий раз Джордж с вожделением на них поглядывал. Он сказал, что такой подарок наверняка придется по душе его тетушке. Во время путешествия Джордж был очень внимателен к своей тетушке. Каждый день он писал ей длинные письма, а из каждого города, в котором мы останавливались, отправлял по почте какой-нибудь подарок. Мне это показалось чрезмерным, и я неоднократно пытался ему это втолковать. Наверняка его тетушка встречается с другими тетушками и болтает с ними о том о сем; наверняка она похваляется своим замечательным племянником. Как племянник я категорически против обычая, заведенного Джорджем. Но ему что говори, что нет. Итак, однажды в субботу после обеда он бросил нас на произвол судьбы, а сам отправился покупать подушечку для своей тетушки. Он сказал, что уходит ненадолго, и попросил нас подождать его. Но ждать пришлось долго. Наконец Джордж явился. В руках у него ничего не было, а на лице была написана тревога. Мы спросили, где же подушечка. Он сказал, что подушечка больше не нужна, что он передумал, что он решил, что тетушке подушечка не понравится. Что-то здесь было не так. Мы попытались докопаться до истины, но ничего не вышло. Когда число заданных ему вопросов перевалило за двадцать, он стал отвечать не по существу. Однако вечером, когда мы остались с ним наедине, он сам рассказал мне, что с ним приключилось. Он сказал: - Какие-то они странные, эти немцы. - Ты это про что? - спросил я. - Да все про подушечку, - ответил он, - которую я собирался купить. - Для тети, - уточнил я. - Да, для тети! - взорвался он. Он весь кипел от ярости; никогда я не видел, чтобы упоминание о тете так уводило человека из себя. - Почему бы мне не послать ^душечку своей тете? - Успокойся, - ответил я. - Высылай на здоровье. а тебя за это очень уважаю. Он взял себя в руки и продолжал: - В витрине, как ты помнишь, было выставлено четыре подушечки, очень похожие друг на друга; на каждой - ярлычок, на котором черным по белому написана цена - двадцать марок. Не стану утверждать, что бегло говорю по-немецки, но обычно меня понимают, да и я смогу разобрать, что мне говорят, если, конечно, не тараторят как сороки. Я зашел в магазин. Ко мне подошла молоденькая продавщица, хорошенькая, скромная, я бы даже сказал, робкая. Такого я от нее не ожидал. Я просто поражен! - Чем поражен? - сказал я. Джорджу всегда кажется, что вам известен конец истории, которую он начал рассказывать; это выводит из себя. - Тем, что произошло, - ответил Джордж. - Тем, о чем я тебе рассказываю. Она этак застенчиво улыбнулась и спросила, что мне угодно. Я выложил на прилавок двадцать марок и сказал: "Будьте добры, подушечку". Она уставилась на меня так, будто я требовал пуховую перину. Я подумал, что она не расслышала, и повторил громче. Пощекочи я ей шейку, она была бы меньше удивлена и обижена. Она сказала, что я, должно быть, ошибся. Мне не хотелось вступать с ней в пререкания, словарный запас мой не богат. Я сказал, что ошибки быть не может. Я показал на двадцать марок и повторил в третий раз, что мне нужна подушечка, "подушечка за двадцать марок". Вышла другая девушка, постарше; первая продавщица повторила ей то, что я сказал; мои слова, показалось, смутили ее. Вторая продавщица ей не поверила: по ее мнению, я не похож на человека, которому требуется подушечка. Чтобы убедиться в этом, она самолично спросила меня: "Вы сказали, вам нужна подушечка?" - "Я уже и раза говорил, что мне нужно, - ответил я. - Что ж, повторю еще разок". - "В таком случае ничего вы не получите". На этот раз я рассердился. Будь подушечка мне не столь необходима, я бы попросту ушел из магазина; но подушечки на витрине были выставлены явно на продажу. Мне было непонятно, почему это я ничего не получу "Нет, получу!" Это простое предложение. Я произнес его весьма решительно. Тут подошла третья девушка - собрался весь обслуживающий персонал. Эта третья была такая быстроглазая, пухленькая. При других обстоятельствах она бы мне понравилась, но тогда ее появление лишь разозлило меня. Мне было непонятно, что им троим здесь надо. Первые две стали объяснять третьей, в чем дело, и, еще не дослушав до конца, та стала хихикать - этакая хохотушка. Затем они затрещали как сороки, все втроем, и через каждые пять-шесть слов поглядывали на меня; и чем больше они на меня смотрели, тем больше хихикала третья девушка; а потом стали хихикать и первые две идиотки; можно было подумать, я клоун и даю им бесплатное представление. Наконец третья девушка успокоилась и подошла ко мне, не переставая хихикать. "Если вы получите, что хотите, то уйдете?" Я не сразу ее понял, и она повторила: "Подушечка. Если вы получите подушечку, вы уйдете из магазина - сейчас же?" Я с радостью ушел бы, о чем и сообщил ей. Но я добавил, что без того, за чем пришел, не уйду. Буду стоять здесь до поздней ночи, но своего добьюсь. Она вернулась к двум другим продавщицам. Я уже было подумал, что сейчас мне вынесут подушечку и делу конец. Но тут произошло нечто странное. Две продавщицы встали за спиной первой девушки; все три хихикали, Бог весть почему, и стали подталкивать ее ко мне. Они толкнули ее на меня, и, прежде чем я успел понять, что происходит, она положила мне руки на плечи, приподнялась на носочках и поцеловала меня. После чего убежала, спрятав лицо в фартук; за ней убежала и вторая девушка. Третья открыла мне дверь, выпроваживая на улицу, и я, стыду своему, ушел, забыв на прилавке двадцать марок. Не стану врать, кое-какое удовольствие я испытал, хотя нужен мне был совсем не поцелуй, а подушечка. Я ничего не могу понять. - А что ты просил? - поинтересовался я. - Подушечку, - ответил Джордж. - Что ты хотел попросить, я знаю. Меня интересует, как ты назвал ее по-немецки? - Kuss. - Пеняй на себя. Есть два немецких слова - Kuss и Kissen. Так вот, Kuss - это "поцелуй", а Kissen - это "подушечка", хотя по-английски все наоборот. Многие путают эти два слова - не ты первый, не ты последний. Ты попросил поцелуй за двадцать марок - ты и получил его. Судя по описанию девушки, он того стоит. Но, как бы то ни было, Гаррису я об этом не скажу. Насколько мне известно, у него тоже есть тетя. Джордж согласился, что Гаррису лучше ничего не говорить.

ГЛАВА VIII

Мистер и мисс Джоунс из Манчестера. - Достоинства какао. - Совет Комитету борьбы за мир. - Окно как аргумент в богословском споре. - Любимое развлечение христиан. - Язык гидов. - Как починить разрушенное временем. - Джордж пробует содержимое пузырька. - Судьба любителя немецкого пива. - Мы с Гаррисом решаем сделать доброе дело. - Ничем не примечательная статуя. - Гаррис и его друзья. - Рай без перца. - Женщины и города Мы отъезжали в Прагу и томились в огромном зале Дрезденского вокзала, дожидаясь часа, когда железнодорожные власти разрешат нам пройти на перрон. Джордж, который был послан за билетами, вскоре вернулся. Глаза его бешено блестели. - Я видел! - выпалил он. - Что видел? - спросил я. Он был слишком возбужден, чтобы изъясняться членораздельно. Он пробормотал: - Здесь. Идет сюда, оба идут. Сидите на месте, сами увидите. Я не шучу; все это настоящее! В то лето, как и всегда в этот сезон, в газетах стали появляться заметки, более или менее правдоподобно описывающие встречу с морским змеем, и на какой-то миг мне показалось, что Джордж говорит о нем. Но тут же я понял, что, как это ни печально, в центре Европы, за триста миль от моря морского змея нам не увидеть. Не успел я уточнить, что же именно Джордж имеет в виду, как он вцепился мне в руку. - Ага! - сказал он. - Ну что? А вы не верили! Я повернулся и увидел то, что мало кому из живущих ныне англичан посчастливилось увидеть, - британских туристов, какими их представляют себе в Европе. Они направлялись в нашу сторону, были они из плоти и крови - если это, конечно, был не сон, - живые, осязаемые английский "милорд" и его "мисс", в том виде, в каком они десятилетиями не сходят со страниц европейских юмористических журналов и подмостков оперетт. Все в них было совершенно, до последней детали. Мужчина был высок и тощ, с белесыми волосами, огромным носом и большущими бакенбардами. Поверх костюма цвета соли с перцем на нем было легкое пальто, доходившее почти до пят. Белый шлем был украшен зеленой вуалью; на боку болтался театральный бинокль, а рука в лиловой перчатке сжимала альпеншток, который был чуть длиннее его самого. Его дочь была этакой угловатой дылдой. Описать ее платье я не берусь, у моего дедушки, Царство ему Небесное, это получилось бы лучше; он знал, как называются все эти финтифлюшки. Единственное, что могу сказать по этому поводу, - было то платье слишком коротко и открывало пару лодыжек, чего - простите за грубый натурализм - из эстетических соображений делать не следовало бы. Шляпка ее была из тех, что принято называть "прощай, молодость". Обута она была в мягкие башмаки - где-то я читал о каких-то "прюнельках", должно быть, это они и были, - митенки и пенсне. И у нее в руке был альпеншток (до ближайшей горы от Дрездена сто миль), а через плечо была перекинута черная сумка. Зубы у нее выдавались вперед, как у кролика, а издалека казалось, что она стоит на ходулях. Гаррис бросился искать фотокамеру и, конечно же, не смог ее найти: он всегда теряет ее, когда она требуется. Когда мы видим, что Гаррис мечется как угорелый и вопит: "Где моя камера? Куда, черт побери, она запропастилась? Вы что, не можете вспомнить, куда я ее положил?" - мы уже знаем, что впервые за весь день Гаррису попалось нечто, достойное быть запечатленным на пластинку. Позже он вспоминает, что она в сумке: в таких случаях она всегда там оказывается. Да что внешность? Они разыграли все как по нотам. Они шли, поминутно оглядываясь. У джентльмена в руке был открытый бедекер, а леди сжимала разговорник. Они говорили на французском, которого никто не понимал, и на немецком, которого не понимали они сами. Мужчина, желая привлечь внимание железнодорожного служащего, ткнул его альпенштоком, а леди, заметив рекламу какого-то какао, сказала: "Возмутительно!" - и отвернулась. Тут ее легко понять. Вы, наверное, заметили, что даже в чопорной Англии леди, пьющая какао, не требует от жизни многого - какой-нибудь ярд прозрачной кисеи, если судить по рекламным плакатам. В Европе ей жить и того легче, ей вообще ничего не надо. По замыслу производителей какао, этот напиток должен заменить не только еду и питье, но и одежду. Но это к слову. Конечно же, они сразу оказались в центре внимания. Я поспешил к ним на помощь, и мне удалось завязать с ними разговор. Они были крайне вежливы. Джентльмен сообщил мне, что зовут его Джоунс, сам он из Манчестера; но у меня сложилось впечатление, что он не знает, где он там живет и вообще где находится этот самый Манчестер. Я спросил, куда он направляется, но он и сам толком не знал. Он сказал, что это будет зависеть от обстоятельств. Я спросил, не кажется ли ему, что альпеншток довольно-таки неудобная вещь для прогулок по оживленному городу; он согласился со мной, признавшись, что частенько об него спотыкался. Я спросил, хорошо ли видно сквозь вуаль; он объяснил, что опускает ее лишь тогда, когда сильно надоедает мошкара. Я поинтересовался, не боится ли леди, что ей надует, ведь ветры здесь холодные; он сказал, что да, она неоднократно жаловалась на это. Я не задавал эти вопросы по порядку в той последовательности, что я привожу; я ловко ввернул их в нашу беседу, так что расстались мы друзьями. Я много размышлял над этим явлением, но так ни до чего и не додумался. Приятель, которого я позже встретил во Франкфурте и которому описал эту парочку, скачал, что видел их в Париже, три недели спустя после Фашодского инцидента, а один англичанин из Страсбурга, где он представлял интересы какого-то нашего сталелитейного завода, вспомнил, что видел их в Берлине в дни всеобщего возмущения нашим вторжением в Трансвааль. Из этого я заключил, что это были безработные актеры, нанятые для поддержания мира во всем мире. Министерство иностранных дел Франции, желая поунять гнев толпы, требующей немедленной войны с Англией, разыскало эту очаровательную парочку и пустило ее гулять по городу. В человека, вызывающего у вас смех, стрелять невозможно. Французская чернь увидела английского гражданина и английскую гражданку - не на карикатуре, а живьем, и негодование сменилось весельем. Успех окрылил их, и они предложили свои услуги германскому правительству - результат оказался потрясающим, в чем мы сами могли убедиться. Наши власти могли бы извлечь из этого хороший урок. Можно было бы где-нибудь неподалеку от Даунинг-стрит {Улица в Лондоне, где помещаются резиденция премьер-министра и Министерство иностранных дел.} держать пару-тройку коротеньких толстеньких французиков и в случае обострения отношений с Францией пускать их разгуливать по стране. Они бы размахивали руками, пожимали плечами и уплетали лягушек. А то еще можно навербовать взвод нечесаных белокурых немцев. Они бы важно расхаживали по улицам и покуривали свои длинные трубки, приговаривая: "So" {Так-так (нем.).}. Публика будет помирать со смеху и кричать: "Это с кем воевать? С ними, что ли? Чушь!" Если правительству мой план не понравится, я предложу его Комитету борьбы за мир. Мы решили подольше задержаться в Праге. Прага - один из самых интересных городов в Европе. Каждый ее камень дышит историей. Нет такого предместья, где в свое время ни кипел бой. В этом городе вынашивалась реформация и подготавливалась Тридцатилетняя война. Но, как мне кажется, не будь пражские окна столь огромны и соблазнительны, городу удалось бы избежать половины бед, выпавших на его долю. Первая из этих грандиозных катастроф началась с того, что в окна пражской ратуши на копья гуситов были сброшены семь советников-католиков. Несколько позже из окон пражского замка на Градчанах полетели имперские советники - так началась вторая пертурбация. Правда, затем в Праге не раз выносились роковые решения, но, поскольку они обходились без жертв, решались эти вопросы, надо полагать, в подвалах. Окно как последний аргумент в споре всегда казалось истинному пражанину чересчур соблазнительным. В Тейнкирхе стоит скромная кафедра, с которой проповедовал Ян Гус. Сегодня с этого же амвона можно слышать голос священника-паписта, а в далекой Констанце, на том месте, где когда-то были заживо сожжены Гус и Еремия, в их память установлен дикий камень, до половины увитый плюшом. История порой любит выкидывать такие шутки. В той же Тейнкирхе похоронен Тихо Браге, астроном, который, подобно многим, ошибочно полагал, что Земля, где на одно человечество приходится одиннадцать тысяч вероисповеданий, является центром Вселенной; но, тем не менее, в звездах он разбирался неплохо. По примыкающим к пражскому дворцу грязным аллеям спешили по своим делам слепой Жижка и прямодушный Валленштейн - его величают в Праге "нашим героем": город гордится, что дал миру такого человека. В мрачном дворце на Вальдштейнплац вам покажут почитаемую как святыня каморку, в которой он молился и убедил всех, что у него есть душа. По крутым кривым улочкам Праги не раз громыхали сапоги солдат - то летучих отрядов Сигизмунда, которых сменили свирепые табориты, то фанатичных протестантов, которых изгнали победоносные католики Максимилиана. То саксонцы, то баварцы, то французы, то святоши Густава Адольфа, то пушки Фридриха Великого осыпают ядрами ее ворота и берут штурмом мосты. Евреи всегда были неотъемлемой частью Праги. Иногда они помогали христианам в их любимом занятии - взаимоистреблении, и над сводами Альтнойшуле некогда развевалось боевое знамя - знак доблести, под которым они помогали католику Фердинанду отбиваться от протестантов-шведов. Пражское гетто - одно из первых в Европе, и до сих пор сохранилась крошечная синагога, где пражский еврей молится вот уже восемьсот лет, а женщины, которым входить туда не положено, стоят на улицах и истово слушают молитву, доходящую до них сквозь слуховые окошечки, прорубленные в каменных стенах. Еврейское кладбище, примыкающее к ней, "Бетшаим, или Дом Жизни", кажется, вот-вот лопнет, переполненное покойниками. На протяжении веков, по закону, кости сынов Израиля могли покоиться только в этом тесном месте. Поэтому рассыпавшиеся и разбитые надгробия в беспорядке свалены тут и там как свидетельство молчаливой борьбы, происходящей под землей. Стены гетто давно уже сровнены с землей, но современные пражские евреи по-прежнему живут в своих родных переулочках, хотя на их месте с поразительной быстротой возникают прекрасные новые улицы, обещающие превратить этот квартал в самый красивый район города. В Дрездене нам посоветовали не говорить в Праге по-немецки. По всей Богемии чешское большинство испытывает неприязнь к немецкому меньшинству, и немцу, который уже не обладает былыми привилегиями, лучше не появляться на некоторых пражских улицах. Однако кое-где в Праге мы говорили по-немецки: нам приходилось выбирать - либо по-немецки, либо молчать. Говорят, что чешский язык очень древний и имеет давнюю письменную традицию. В алфавите сорок две буквы, которые могут показаться иностранцу китайскими иероглифами {Очевидно, автор имеет в виду кириллицу. Чешский алфавит создан на базе латиницы и имеет двадцать пять букв.}. С наскоку такой язык не выучишь. Мы решили, что стоит все-таки рискнуть физиономиями, и попытались разговаривать по-немецки; и действительно, ничего страшного не произошло. Почему - остается только гадать. Пражане - народ проницательный: легкий иностранный акцент, некоторые грамматические ошибки подсказали им, что мы вовсе не те, за кого пытаемся себя выдать. Я не настаиваю на этой версии, это всего лишь моя гипотеза. Но на всякий случай, чтобы лишний раз не рисковать, мы осматривали город с помощью гида. Идеального гида я не встречал. У этого было два существенных недостатка. Английский он знал крайне плохо. Признаться, это был и не английский. Я-то знаю, что это был за язык! Винить его было бы слишком несправедливо: английский ему преподавала шотландская леди. Я немного понимаю по-шотландски, без этого нельзя быть в курсе всех новинок современной английской литературы, но понимать шотландское просторечье, да еще когда говорят со славянским акцентом, перемежая речь немецкими оборотами, - нет, уж увольте! Первое время мы никак не могли избавиться от опасения, что наш гид задохнется. Мы все ждали, что вот-вот он умрет у нас на руках. Вскоре, однако, мы к нему привыкли и подавили возникающее всякий раз, как он открывал рот, желание положить его на спину и разорвать одежду на груди. Затем мы стали понимать часть того, что он говорил, и тут выяснился его второй недостаток. Оказалось, он недавно изобрел средство для ращения волос и пытается всучить его местным фармацевтам для рекламы и продажи. Половину времени он расписывал нам не красоты Праги, а выгоды, которое приобретет человечество, если станет потреблять его зелье; а то, что мы согласно кивали, находясь под сильным впечатлением его красноречивых комментариев, касающихся, как нам казалось, достопримечательностей города, он относил на счет нашего живого участия в судьбе его несчастной жидкости. В итоге ни о чем другом он теперь и говорить не мог. Мы проезжали мимо руин дворцов и развалин церквей - он отпускал в их адрес легкомысленные шуточки в духе декадентов. Свою задачу он видел не в том, чтобы задержать нэпе внимание на разрушительной работе времени, а объяснить, как все можно поправить. Какое нам дело до героев с отбитыми головами и плешивых святых? Нас должен интересовать исключительно живой мир: пышноволосые девушки или девушки не столь примечательные, которые могли бы придать своим волосам пышность, употребляй они "Кофкео"; а также молодые люди с могучими усами - из тех, что изображены на этикетке. Хотел того наш гид или нет, но мир в его представлении делился на две части. Прошлое ("до употребления") - жалкий, несчастный, лишенный привлекательности мир. Будущее ("после употребления") - мир упитанный, веселый, благодушный. Как проводник по памятникам средневековой истории наш чичероне ни на что не годился. Он прислал нам в отель по бутылочке своего снадобья. Должно быть, в самом начале нашей экскурсии, не разобравшись, что к чему, мы сами попросили его об этом. Лично я не собираюсь ни хвалить, ни ругать его средство. Длинная череда горьких неудач убила у меня волю к борьбе; прибавьте к этому постоянно присутствующий запах парафина, пусть даже легкий, способный вызывать колкие шуточки, особенно если вы женаты. Теперь я таких средств не употребляю. Свою бутылочку я отдал Джорджу. Он выпросил ее у меня для своего знакомого в Лидсе. Позже я узнал, что под этим же предлогом он выклянчил бутылочку и у Гарриса. Запах чеснока не покидал нас, стоило нам только покинуть Прагу. Джордж сам обратил на него внимание, Он объяснил это тем, что западно-европейская кухня злоупотребляет чесноком. В Праге мы с Гаррисом хорошо удружили Джорджу. Мы заметили, что в последнее время Джордж слишком пристрастился к пильзенскому пиву. Это немецкое пиво - коварная вещь, особенно в жаркую погоду, но отвыкнуть от него не так-то легко. В голову оно не ударяет, но от него полнеешь. Всякий раз, как я приезжаю в Германию, говорю себе: "Нет, немецкого пива я в рот не возьму. Белое вино местных сортов и немного содовой; ну, иногда стаканчик пунша. Но пиво - нет, ни за что!" Это очень хорошее и разумное правило, рекомендую его всем путешественникам. В следующий раз попробую соблюдать его. Джордж, несмотря на мои предостережения, отказался от столь строгих ограничений. Он сказал, что в умеренных дозах немецкое пиво полезно. - Стаканчик утром, - сказал Джордж, - стаканчик-другой вечером. От этого никому плохо не бывало. Не исключаю, что он и прав. Нас с Гаррисом беспокоила та полудюжина стаканчиков, которую выпивал Джордж. - Мы должны что-то предпринять, - сказал Гаррис. - Дело принимает серьезный оборот. - Его недуг, как он мне объяснил, - наследственный, - ответил я. - У них в роду все страдали от жажды. - Но здесь хорошие минеральные воды, - ответил Гаррис, - с долькой лимона они великолепно утолят любую жажду. Я беспокоюсь за его фигуру. Он теряет природную элегантность. Мы обсудили ситуацию и - Провидение пришло к нам на помощь - выработали план действий. Для украшения города недавно была отлита новая статуя. Кого она изображала, не помню. В общем, это был обычный городской памятник: заурядный всадник с неизменно гордой осанкой верхом на заурядном коне - конь, как водится, поднялся на дыбы, чтобы высвободить передние ноги, необходимые ему для попрания времени. Но было в этом памятнике кое-что и оригинальное. Вместо принятого в таких случаях меча или жезла всадник сжимал в простертой длани шляпу с плюмажем, а у коня вместо хвоста, водопадом низвергающегося на пьедестал, торчал какой-то худосочный обрубок, никак не вязавшийся с его горделивой позой. По-моему, коню с таким хвостом задаваться нечего. Статую установили на маленькой площади неподалеку от моста Карла, но стояла она там лишь временно. Перед тем как окончательно определить ей место, городские власти, вполне благоразумно, решили на практике проверить, где она будет смотреться лучше. Поэтому были изготовлены три грубые копии - просто деревянные профили, вблизи ни на что не похожие, но на расстоянии производящие должный эффект. Одну из них водрузили у подъезда к мосту Франца Иосифа, другая стояла на площади за театром, а третья - в центре Венцельплац. - Если только Джордж не прознал про это, - сказал Гаррис, - мы гуляли с ним уже около часа, оставив Джорджа в отеле писать письмо тетушке, - если только он не видел эти статуи, то они помогут нам вернуть ему человеческий облик сегодня же вечером. Итак, за обедом мы прочитали ему суровую нотацию, но, не заметив и тени раскаяния, вытащили на улицу и по боковым переулочкам повели к месту, где стоял подлинник статуи. Джордж лишь взглянул на нее и собирался пройти мимо, как он обычно обходится со статуями, но мы его не пустили и заставили внимательно осмотреть. Четыре раза мы обвели его вокруг статуи, показывая ее во всех ракурсах. Мы поведали ему историю всадника, назвали имя скульптора, сообщили ее вес и размеры. Статуя должна была прочно засесть у него в памяти. По окончании экскурсии его знания о ней превзошли все сведения, полученные когда-либо. Он проникся этой статуей, но мы оставили его в покое, лишь взяв обещание вернуться сюда утром, когда она смотрится лучше, а также проследили, чтобы он записал в книжечке точное местонахождение статуи. Затем мы зашли в его любимую пивную и посидели с ним, развлекая рассказами о человеке, который, не зная о коварстве немецкого пива, злоупотреблял им, в результате чего сошел с ума, страдая манией преследования; о человеке, которого немецкое пиво свело в могилу раньше срока; о влюбленных, от которых отказывались красивые девушки из-за того, что те пили немецкое пиво. В десять мы собрались в отель. Дул сильный ветер, по небу носились тучи, заволакивая бледную луну, Гаррис сказал: - Давайте пойдем другим путем, пойдем по набережной. Река очень красива в лунном свете. Во время прогулки Гаррис поведал нам печальную историю одного своего приятеля, сейчас лежащего в лечебнице для тихих сумасшедших. Он сказал, в какой связи вспомнил эту историю: последний раз он видел беднягу в такую же ночь. Они прогуливались по набережной Темзы, и приятель напугал его, начав вдруг утверждать, что видит у Вестминстерского моста памятник герцогу Веллингтону, хотя, как известно, установлен он на Пикадилли. В этот самый момент открылся вид на первую из деревянных копий. Она стояла в центре маленького, обнесенного оградой сквера, находившегося чуть выше нас на другом берету. Джордж резко остановился и прислонился к парапету набережной. - Что с тобой? - побеспокоился я. - Голова закружилась? - Да, немного. Давайте передохнем минутку, - попросил он. Джордж стоял, вперив взор в копию статуи. Хриплым голосом он произнес: - Кстати о статуях. Меня всегда поражало, до чего же одна похожа на другую. Гаррис возразил: - Тут я с тобой не согласен. Картины - да. Некоторые картины очень похожи друг на друга, но статуи всегда чем-нибудь отличаются. Взять хотя бы ту, - продолжал он, - что мы видели сегодня вечером до концерта. Она изображает человека на коне. В Праге много конных статуй, но похожих на эту нет. - Нет, - упорствовал Джордж, - все они похожи. Один и тот же всадник, один и тот же конь. Все они похожи как близнецы. И глупо утверждать обратное. Он начинал злиться на Гарриса. - С чего это ты взял? - спросил я. - С чего взял? - взвился Джордж, переключая свою ярость на меня. - Да ты посмотри на этого чертового истукана! - На какого чертового истукана? - удивился я. - Да на этого! - вскипел Джордж. - Да смотри же! Тот же вздыбленный конь с обрубленным хвостом, тот же всадник со шляпой, тот же... Тут вмешался Гаррис. - Да ты же говоришь о статуе, что мы видели на Круглой площади! - Нет, не о ней, - возразил Джордж, - а вон о той. - О какой? - изумился Гаррис. Джордж посмотрел на Гарриса. Из Гарриса, не будь он так ленив, получился бы великолепный актер. Лицо его светилось дружеским участием, смешанным с тревогой. Джордж перевел взгляд на меня. Я, употребив все свои мимические способности, скопировал гримасу Гарриса, добавив со своей стороны немного укоризны. - Может, взять извозчика? - сказал я Джорджу как можно мягче. - На кой черт мне извозчик? - грубо ответил он. - Вы что, ребята, шуток не понимаете? Связался с двумя старыми дураками! И, не обращая на нас внимания, пошел через мост. - Если это шутка, то и слава Богу, - сказал Гаррис, когда нам удалось нагнать Джорджа. - Я знаю, размягчение мозга иногда начинается... - Заткнись, глупый осел! - оборвал его Джордж. - Все-то ты знаешь. Джордж - человек грубый и в выражениях не стесняется. По набережной мы вышли к театру. Мы убедили его, что так будет короче; в общем, это соответствовало действительности. На площади за театром стоял второй деревянный призрак. Джордж его увидел и замер как вкопанный. - Что с тобой? - мягко спросил Гаррис. - Тебе нездоровится? - Не думаю, что так будет короче, - пробормотал Джордж. - Уверяю тебя, - настаивал Гаррис. - Как хотите, я пошел другим путем, - огрызнулся Джордж повернулся и зашагал, а мы, как и в прошлый раз, поспешили за ним. Идя по Фердинандштрассе, мы с Гаррисом беседовали о частных клиниках для душевнобольных. Клиники эти, по мнению Гарриса, в Англии пребывают в плачевном состоянии. Он сказал, что один его друг, сидящий в сумасшедшем доме... Джордж перебил его: - Уж что-то слишком много у тебя друзей в сумасшедшем доме. Он произнес эту фразу крайне язвительным тоном, явно намекая, что всем друзьям Гарриса там самое место. Но Гаррис не обиделся; он ответил очень кротко: - Что поделаешь, действительно странно; но стоит поразмыслить как следует, как приходишь к выводу, что многие мои друзья еще попадут туда, рано или поздно. Порой даже страшно становится. На углу Венцельплац Гаррис, обогнавший нас на несколько шагов, остановился. - Красивая улица, что вы скажете? - сказал он, засунув руки в карманы и с восхищением рассматривая открывающийся вид. Мы с Джорджем последовали его примеру. В двухстах ярдах от нас в самом центре площади стояла третья статуя-призрак. По-моему, это была самая лучшая из трех - самая похожая, самая обманчивая. Ее контуры четко вырисовывались на фоне неспокойного неба: вздыбленный конь с забавным обрубком вместо хвоста, всадник с непокрытой головой, сжимающий в поднятой руке шляпу с пышным плюмажем, как бы грозя мерцающей в выси луне. - Я думаю, вы не станете возражать, - скорбно сказал Джордж (от былой задиристости не осталось и ел еда), - если мы возьмем извозчика. - Сегодня ты немного не в себе, - мягко возразил Гаррис. - Что-нибудь с головой? - Скорее всего, - ответил Джордж. - Так и должно было случиться, - заметил Гаррис. - Знаю, но не хотел говорить. Тебе что-нибудь мерещится? - Нет-нет, ни в коем случае, - поспешно возразил Джордж. - Сам не пойму, что со мной. - А я знаю, - торжественно объявил Гаррис. - Слушай. Это все немецкое пиво. Знавал я человека, который... - Не надо, только не сейчас, - взмолился Джордж. - Охотно тебе верю, но прошу, не надо мне о нем. - Пиво тебе вредно, - сказал Гаррис. - С завтрашнего дня - ни капли, - сообщил Джордж. - Конечно же, ты прав. Мне от него что-то плохо. Мы отвезли его домой и уложили в постель. Он был на диво кроток и сердечно нас благодарил. Уже позднее, как-то вечером после долгого пробега, за которым последовал плотный обед, мы, угостив Джорджа длинной сигарой и убрав подальше тяжелые предметы, раскрыли ему секрет стратегии, выбранной нами для наставления его на путь истинный. - Так сколько, вы говорите, нам попалось копий? - спросил Джордж, выслушав нас. - Три, - ответил Гаррис. - Только три? - не поверил Джордж. - Вы не ошибаетесь? - Исключено, - категорически заявил Гаррис. - А что? - Да нет, ничего, - ответил Джордж. Гаррису он, по-моему, не поверил. Из Праги мы отправились в Нюрнберг через Карлсбад. Говорят, что праведные немцы после смерти попадают в Карлсбад, так же как праведные американцы - в Париж. В этом я сомневаюсь: городок небольшой и развернуться там негде. В Карлсбаде вы пробуждаетесь в пять утра - самое модное время для прогулок под звуки оркестра, играющего на Колоннаде; за минеральной водой выстраивается очередь в милю длиной, но это уже с шести до восьми. Племен здесь намешалось больше, чем при вавилонском столпотворении. Польские евреи и русские князья, китайские мандарины и турецкие паши, норвежцы, как будто сошедшие со страниц Ибсена, французские кокотки, испанские донны и английские графини, черногорские горцы и чикагские миллионеры попадаются вам на каждом шагу. Все сокровища мира услугам гостей Карлсбада, за исключением одного перца. В радиусе пяти миль вы не достанете перца ни за какие деньги, а тот мизер, что вам удастся выпросить, не стоит затраченных усилий. Для дивизии печеночников, составляющих четыре пятых карлсбадских пациентов, перец - яд, а болезнь легче предупредить, чем излечить, вот и нет его по всей округе. В Карлсбаде устраиваются "вечера с перцем": группа проверенных лиц собирается вместе, выезжает за пределы города и устраивает там дикие оргии, где перец поглощается в неограниченном количестве. Нюрнберг, если вы ожидаете увидеть средневековый город, разочарует вас. Таинственные уголки, живописные виды - всего этого здесь в изобилии, но современная эпоха окружила и поглотила их, так что даже древности не столь древни, как хотелось бы думать. В конце концов, города - как и женщины: им столько лет, на сколько они выглядят, и в этом отношении Нюрнберг - молодящаяся дама, его возраст трудно определить, он скрыт под свежей краской и штукатуркой, заслонен мерцанием газовых и электрических фонарей. И все же, присмотревшись повнимательней, замечаешь его морщинистые стены и седые башни.

ГЛАВА IX

Гаррис нарушает закон. - Добровольный помощник: опасности, которые его подстерегают. - Джордж ступает на скользкую тропу. - Для кого Германия край блаженный и желанный. - Английский грешник: его разочарования. - Немецкий грешник: его неограниченные возможности. - Что запрещено делать с постелью. - Недорогое правонарушение. - Немецкая собака: ее добропорядочность. - Жук нарушает порядок. - Народ, который ходит как полагается. - Немецкий мальчик: его законопослушность. - Как детская коляска может сбить с пути истинного. - Немецкий студент: законопослушный буян По дороге из Нюрнберга в Шварцвальд каждый из нас по разным причинам умудрился попасть в историю. Гарриса задержали в Штутгарте за нанесение оскорбления полицейскому. Штутгарт - чудесный город, вымытый и начищенный до блеска, маленький Дрезден. Помимо всего прочего, он привлекает е
Источник: http://lib.ru/JEROM/jerom1_2.txt

Закрыть ... [X]

Интернет магазин автозапчастей в Уфе. Продажа Собак своими руками на даче

Сумка на велосипед на раму своими руками Читать онлайн - Голявкин Виктор. Тетрадки под
Сумка на велосипед на раму своими руками Каким должен быть идеальный туринг Сайт
Сумка на велосипед на раму своими руками Мужской дорожный велосипед В120 Украина
Сумка на велосипед на раму своими руками Легендарные велосипеды СССР
Сумка на велосипед на раму своими руками 220 Вольт - купить электронный трансформатор для
Cached Бражка - Аквариумные заметки Издать книгу, издательство, издание книг, как сделать Как сделать ABC анализ Как сделать идеальные брови Блогер Dippa на сайте Красивые подушки своими руками Отдых в Нижегородской области: базы отдыха, дома Правила и порядок установки счетчиков на воду - как поставить и