Как сделать из свинца проволоку

Фредерик Форсайт. Икона

--------------------------------------------------------------- Frederick Forsyth, "Icon" (1996) Origin: http://www.aldebaran.ru --------------------------------------------------------------- На пороге XXI век. Россия, истерзанная мафией и коррупцией, обнищавшая, распродаваемая по частям любому, кто предложит высокую цену, вот-вот рухнет в пучину неофашистского путча, и тогда история обернется вспять. Но о готовящемся перевороте узнают два разведчика - отважный американец Джейсон Монк и старый, опытный "волк" британского шпионажа Найджел Ирвин. Этим двоим предстоит совершить невозможное - спасти Россию и вместе с нею весь мир...

Предисловие

Перу современного английского писателя Фредерика Форсайта принадлежит более десятка книг: "Псы войны", "Альтернатива дьявола", "Досье Одесса" и другие. В России Форсайт хорошо известен благодаря кинофильму "Час Шакала", поставленному по его одноименному произведению. "Икона" на первый взгляд - блестяще написанный шпионский роман с главным персонажем Джейсоном Монком, и его имя отнюдь не случайно созвучно имени героя Флеминга - агента 007, Джеймса Бонда. Этот американский шпион так же находчив, умен, изобретателен и удачлив, как и его английский коллега. По динамичности развития событий, происходящих в разных уголках мира, от Америки и России до Йемена и Арабских Эмиратов, по захватывающему авантюрному сюжету этот роман можно отнести к триллерам. Но по сути своей "Икона" - это роман-предупреждение, фантазия писателя на тему о том, как развернутся события, если в России победят силы национализма и фашизма. Стремление автора показать широкую панораму политической и экономической ситуации в России вызывает уважение. Форсайт не оставляет вне поля зрения практически ни одного аспекта современного состояния страны и ее недавнего прошлого: развал экономики, распродажу природных ресурсов, коррупцию и некомпетентность чиновников, обнищание народа, мафию. Однако, как и многие зарубежные романисты, пишущие о нашей стране, Фредерик Форсайт порой теряет чувство меры, хороший вкус изменяет ему. Наивность и непонимание автором "Иконы" характера, условий жизни и быта простых русских людей, искажение географии Москвы и всей страны не раз вызовут у вас недоумение или улыбку. Возможно, в своем романе писатель и старался выразить симпатию и сочувствие к русскому народу, но в целом ему это не удалось. Россияне выступают в "Иконе" как пассивная, угнетенная и темная масса, увлекаемая своими безответственными лидерами в бездну фашизма. Спасение может прийти только с Запада, и оно приходит... Книга может быть воспринята по-разному. Одни отнесутся к ней как к увлекательному шпионскому роману, другие - как к необычной и вызывающей размышления фантастике, кто-то посчитает "Икону" пасквилем на русский народ и Россию. Но бесспорно одно: все будут читать ее с интересом. А. Ананич

Действующие лица

Сквозные персонажи Джейсон Монк, бывший агент Центрального разведывательного управления США (ЦРУ). Сэр Найджел Ирвин, бывший шеф Британской секретной разведывательной службы (СИС). Игорь Комаров, лидер ультраправой партии "Союз патриотических сил" (СПС), Россия. Полковник Анатолий Гришин, бывший сотрудник КГБ, начальник службы безопасности СПС. Иван Марков, исполняющий обязанности Президента России после июля 1999 года. Умар Гунаев, сотрудник КГБ в Омане. Позднее - глава чеченской мафии в Москве.

Первая часть

Русские Геннадий Зюганов, лидер неокоммунистической партии, Россия. Иосиф Черкасов, Президент России до июля 1999 года. Борис Кузнецов, начальник отдела пропаганды СПС. Леонид Зайцев, уборщик служебных помещений в штаб-квартире СПС. Никита Акопов, личный секретарь и доверенное лицо Игоря Комарова. Николай Туркин, сотрудник КГБ, завербованный Джейсоном Монком. Полковник Станислав Андросов, резидент КГБ в советском посольстве в Вашингтоне. Олег Гордиевский, полковник КГБ, завербованный СИС в 1985 году. Вадим Чернов, старший инспектор отдела ограблений Московского уголовного розыска (МУР). Михаил Горбачев, Президент СССР в 1985-1991 годах. Генерал Виктор Чебриков, председатель КГБ в 1985 году. Генерал Владимир Крючков, начальник Первого главного управления КГБ в 1985 году. Генерал Виталий Бояров, начальник Второго главного управления КГБ в 1985 году. Петр Соломин, офицер ГРУ, завербованный Джейсоном Монком. Профессор Георгий Кузьмин, судебный патологоанатом, Москва. Павел Вольский, инспектор отдела убийств МУРа. Евгений Новиков, инспектор отдела убийств МУРа. Полковник Владимир Мечулаев, сотрудник КГБ, куратор Эймса во время его работы в Риме и после. Валерий Круглов, советский дипломат, завербованный Джейсоном Монком. Василий Лопатин, инспектор отдела убийств МУРа. Профессор Иван Блинов, физик-ядерщик, завербованный Джейсоном Монком. Британцы Селия Стоун, помощник пресс-атташе британского посольства в Москве. Хьюго Грей, сотрудник СИС в британском посольстве в Москве. Джок Макдоналд, глава отделения СИС в британском посольстве в Москве. Брюс "Грейси" Филдс, сотрудник СИС в британском посольстве в Москве. Джеффри Марчбэнкс, начальник русского отдела в штаб-квартире СИС, Лондон. Сэр Генри Кумс, шеф СИС, Лондон. Маргарет Тэтчер, британский премьер-министр в 1985 году. Брайан Уортинг, редактор газеты "Дейли телеграф", Лондон. Марк Джефферсон, обозреватель газеты "Дейли телеграф". Леди Пенелопа Ирвин, жена сэра Найджела Ирвина. Кайрэн, бывший солдат спецназа. Митч, бывший солдат спецназа. Сэр Уильям Палмер, постоянный заместитель министра иностранных дел. Американцы Кэри Джордан, бывший заместитель директора ЦРУ по оперативной работе, Лэнгли. Олдрич Эймс, бывший сотрудник ЦРУ, предатель. Кен Малгрю, бывший руководящий сотрудник ЦРУ. Гарри Гонт, бывший начальник советского отдела ЦРУ, Лэнгли. Сол Натансон, финансист, Вашингтон и Вайоминг.

Вторая часть

Алексий Второй, Патриарх Московский и Всея Руси. Отец Максим Климовский, слуга и буфетчик патриарха. Дмитрий Бородин, инспектор отдела убийств МУРа. Брайан Винсент (Маркс), бывший солдат спецназа. Николай Николаев, отставной генерал советских танковых войск. Доктор Ланселот Проубин, специалист по генеалогии Геральдической палаты, Лондон. Отец Григорий Русаков, бродячий проповедник, "возрожденец". Делан, Магомед и Шариф, чеченские бандиты, телохранители. Генерал Юрий Дроздов, бывший профессиональный разведчик, КГБ. Леонид Бернштейн, председатель Московского федерального банка. Антон Гуров, главный продюсер коммерческого телевидения, Москва. Генерал-майор Валентин Петровский, начальник управления по борьбе с организованной преступностью г. Москвы. Генерал-майор Михаил Андреев, командир Таманской дивизии. Генерал Вячеслав Бутов, заместитель министра обороны, Москва. Генерал Сергей Корин, начальник президентской охраны, Кремль.

Глава 1

Это было лето, когда цена буханки хлеба поднялась до миллиона рублей. Это было лето, когда третий год подряд не уродилась пшеница и второй год продолжалась гиперинфляция. Это было лето, когда в темных переулках далеких российских провинциальных городов начали умирать от недоедания люди. Это было лето, когда в своем лимузине потерял сознание президент, находясь слишком далеко от места, где ему могли бы оказать помощь и спасти, и когда старый конторский уборщик украл некий документ. После этого уже ничто не могло оставаться неизменным. Это было лето 1999 года. В тот день стояла гнетущая жара, и водителю пришлось несколько раз посигналить, прежде чем охранник распахнул огромные ворота Боровицкой башни Кремля. Когда длинный черный "Мерседес-600", замедлив под аркой ход, выезжал на Красную площадь, телохранитель президента опустил стекло и прикрикнул на солдата охраны. И когда мимо проезжала вторая машина с еще четырьмя телохранителями, бедняга застыл, вскинув руку, в надежде, что это сойдет за отдание чести. Машины проехали. На заднем сиденье "мерседеса", погрузившись в раздумье, сидел президент Черкасов. Впереди находились водитель и личный телохранитель. За окном последние унылые окраины Москвы сменил сельский пейзаж с полями и рощами, но настроение Президента России оставалось подавленно-мрачным, и на то имелись основания. Прошло три года, с тех пор как он занял этот пост, сменив больного Бориса, и все это время он оставался свидетелем, как его страна катится вниз, к разрухе. Эти три года были самыми несчастливыми в его жизни. Зимой 1995 года, когда, слывший прагматиком-технократом, способным укрепить экономику, он был назначен Ельциным на пост премьер-министра, россияне пошли к избирательным урнам, чтобы голосовать за депутатов нижней палаты нового парламента - Государственной думы. Выборы в Думе имели определенное значение, но не являлись жизненно важным событием. В течение предыдущих лет власть все больше и больше переходила от парламента в руки президента, и главную роль в этом процессе сыграл Борис Ельцин. К зиме 1995 года Большой Сибиряк, который четыре года назад, в августе 1991 года, при попытке государственного переворота взобрался на танк, чтобы отстоять демократию, вызвав тем самым восхищение не только России, но и Запада, превратился в "трость, ветром колеблемую". Выздоравливая после второго за три месяца сердечного приступа, опухший и обрюзгший, он наблюдал за парламентскими выборами из клинической больницы на юго-западе Москвы, на Воробьевых горах, прежде носивших название Ленинских, и видел, как его политические сторонники оттесняются на третье место. Впрочем, это не могло иметь решающего значения, как это произошло бы на Западе. Ельцин, будучи президентом, сосредоточил в своих руках огромную реальную власть. В отличие от Соединенных Штатов системы сдержек и противовесов, с помощью которой конгресс мог влиять на Белый дом, в России не существовало. Ельцин имел возможность реально управлять страной посредством собственных указов, не слишком обращая внимание на парламент. Но парламентские выборы по крайней мере показали, куда дует ветер, и выявили тенденции в отношении более важных президентских выборов, намеченных на июнь 1996 года. Новой силой на политическом горизонте зимой 1995 года по иронии судьбы оказались коммунисты. После пяти лет реформ Горбачева и пяти лет правления Ельцина, сменивших безраздельную тиранию коммунистов, русский народ начала охватывать ностальгия по старым временам. Коммунисты под руководством Геннадия Зюганова рисовали картины прошлого в розовом свете: гарантированная работа, твердая зарплата, доступные цены, законность и порядок. Деспотия КГБ, "архипелаг ГУЛАГ" с его лагерями рабского труда, подавление свободы в любом ее проявлении не упоминались. Российские избиратели уже успели испытать глубокое разочарование и в демократии, и в капитализме, призванных спасти человечество. Причем слово "демократия" произносилось с особым презрением. Для многих русских, видящих вокруг всеобщую коррупцию и стремительно растущую преступность, это слово означало большую ложь. Когда подсчитали голоса на парламентских выборах, то оказалось, что коммунисты получили возможность сформировать самую крупную фракцию депутатов в Думе и право выдвижения спикера. Другую крайнюю позицию занимали диаметрально противоположные им неофашисты Владимира Жириновского, возглавлявшего партию, как бы в насмешку названную либерально-демократической. На выборах 1991 года этот грубый демагог, отличавшийся эксцентричным поведением и пристрастием к весьма резким выражениям, имел поразительный успех, но сейчас его звезда уже заходила. Тем не менее это не помешало ему сформировать вторую по величине депутатскую фракцию. Центристские партии, придерживавшиеся курса экономических и социальных реформ, которые уже начали осуществляться, заняли третье место. Однако реальным результатом этих выборов стала подготовка почвы для президентской предвыборной гонки 1996 года. В выборах в Думу приняли участие сорок три политические партии, и лидеры наиболее крупных из них понимали, что самым выгодным стало бы объединение в коалиции. Уже к лету коммунисты объединились со своими фактическими единомышленниками аграриями, образовав Социалистический союз. Лидером оставался Зюганов. Среди ультраправых также проявилось стремление к объединению, но оно было резко пресечено Жириновским. Влад Бешеный рассчитывал занять президентский пост без помощи других правых. В России президентские выборы могут проходить в два этапа. В первом туре участвуют все кандидаты. Если ни один из них не наберет необходимого для того, чтобы стать президентом, числа голосов, проводится второй тур. В нем участвуют только кандидаты, занявшие первое и второе места. Жириновский занял третье и этим привел в ярость хитроумных политических теоретиков из ультраправых. Несколько центристских партий представляли собой в некотором роде демократический союз, основной проблемой которого в течение всей весны оставался вопрос, будет ли Борис Ельцин достаточно здоров, чтобы принять участие в президентских выборах и снова победить. Позднее его падение историки объяснят одним только словом: Чечня. За двадцать месяцев до выборов озлобленный и доведенный до крайности Ельцин бросил значительную мощь российской армии и авиации против малочисленного воинственного горского племени, чей самозваный вождь требовал полной независимости от Москвы. В волнениях в Чечне не было ничего нового, чеченцы оказывали сопротивление центральной власти с давних времен. Они сумели выжить после погромов, учинявшихся против них царями и Иосифом Сталиным. Они пережили даже проведенную этим самым жестоким из тиранов депортацию и продолжали бороться за свою крошечную родину. Нанесение Чечне такого мощного удара было необдуманным решением, приведшим не к скорой и славной победе, а к полному разрушению - как это было видно из телевизионных репортажей - столицы Чечни Грозного и к огромным жертвам среди солдат и мирного населения. Их столица лежала в руинах, но чеченцы, по-прежнему вооруженные до зубов купленным у продажных российских генералов оружием, ушли в хорошо знакомые им горы и не позволяли выбить себя оттуда. Та самая российская армия, получившая свой собственный Вьетнам при попытке оккупировать и удержать Афганистан, теперь вновь оказалась в той же ситуации у подножия Кавказского хребта. Борис Ельцин начал чеченскую кампанию, пытаясь доказать, что он сильный человек с исконно русским характером, но на самом деле эта попытка обернулась его провалом. В течение всего 1995 года он жаждал окончательной победы, но она постоянно ускользала от него. Когда русские увидели, как их сыновья возвращаются с Кавказа в цинковых гробах, их сердца ожесточились против чеченцев. Как ожесточились они и против человека, который не смог обеспечить им победу. В начале лета ценой неимоверных усилий Ельцин сумел-таки победить в последнем туре президентских выборов. Но через год он ушел с поста. Власть перешла к технократу Иосифу Черкасову, лидеру партии "Наш дом Россия", к тому времени ставшей частью объединенного Демократического союза. Казалось, Черкасов хорошо начал. Он пользовался благосклонностью Запада и, что более важно, его кредитами для поддержания российской экономики в более или менее приличном состоянии. Прислушиваясь к советам Запада, он наконец заключил мир с Чечней, и хотя мстительным русским была ненавистна мысль о безнаказанности чеченцев, они радовались возвращению своих солдат домой. Но не прошло и полутора лет, как положение стало ухудшаться. Это объяснялось двумя причинами: первая - экономика страны больше не могла выносить слишком тяжелое бремя грабительской российской мафии, и вторая - была осуществлена еще одна глупая военная авантюра. В конце 1997 года Сибирь, в которой находится девяносто процентов природных богатств России, пригрозила выйти из ее состава. Сибирь - наименее освоенная часть России. Но под ее вечной мерзлотой почти неразработанными лежали такие гигантские запасы нефти и газа, в сравнение с которыми не могла идти даже Саудовская Аравия. К этому следует добавить золото, алмазы, бокситы, магний, вольфрам, никель и платину. К концу девяностых годов Сибирь все еще оставалась последней неосвоенной территорией планеты. Проблема возникла, когда в Москву стали поступать сообщения о том, что японские и в особенно большом числе южнокорейские тайные эмиссары разъезжают по Сибири и агитируют за ее отделение от России. Президент Черкасов, окруженный льстецами, не получая от них никаких дельных советов и явно забыв об ошибках своего предшественника в Чечне, послал на восток армию. Этот шаг повлек за собой двойную катастрофу. Через двенадцать месяцев, не разрешив конфликта военным путем, он был вынужден пойти на переговоры и предоставить сибирякам столько автономии и такую долю в доходах от их собственных богатств, каких они никогда не имели. К тому же эта авантюра вызвала гиперинфляцию. Правительство попыталось спасти положение, включив печатный станок. Соотношение, как это было в середине девяностых годов, одного доллара к пяти тысячам рублей летом 1999 года стало далеким воспоминанием. Плодородные земли Кубани дважды пострадали от неурожая пшеницы, в 1997 и 1998 годах, а урожай в Сибири оставался на полях неубранным, пока не сгнил, потому что партизаны взрывали железные дороги. В городах росли цены на хлеб. В сельской местности, где население должно было бы иметь достаточно продуктов, чтобы прокормить самих себя, положение сложилось хуже некуда. При отсутствии денежных средств, недостатке рабочей силы и в условиях распадающейся инфраструктуры фермы не давали продукции, на их плодородных почвах росли сорняки. Когда на полустанках останавливались поезда, их осаждали крестьяне, в основном старики, подносившие к окнам вагонов мебель, одежду и разные поделки и просившие за них денег или чаше еду. Покупателей находилось немного. В Москве, столице и витрине нации, нищие спали на набережных Москвы-реки и на задворках домов. Полиция - в России она называется милицией, - фактически отказавшись от борьбы с преступностью, пыталась собирать их и заталкивать в поезда, идущие туда, откуда они приехали. Но они все приезжали и приезжали в поисках работы, пищи и пособий. Многие из них были обречены просить милостыню и умирать на улицах Москвы. Президент Черкасов все еще удерживал свой пост, нереальную власть уже потерял. В начале 1999 года Запад в конце концов отказался вливать средства в бездонную российскую бочку и иностранные инвесторы, даже те, которые были связаны с мафией, отвернулись от России. Российская экономика, как изнасилованная беженка военного времени, лежала на обочине и умирала от безысходности. Над этой мрачной перспективой и размышлял президент Черкасов, направляясь на дачу, где собирался провести выходные. Водитель знал дорогу на дачу, расположенную неподалеку от Усова, на живописном берегу Москвы-реки. Несколько лет назад дачи, построенные в лесу вдоль излучины реки, принадлежали жирным котам советского Политбюро. Многое изменилось в России, но дачи остались. Из-за дороговизны бензина движение на дороге было небольшим; грузовики, которые они обгоняли, выбрасывали клубы густого черного дыма. Они проехали мост и повернули на дорогу, идущую вдоль берега реки, неторопливо текущей в летней дымке по направлению к городу, оставшемуся у них за спиной. Минут через пять президент Черкасов почувствовал, что ему не хватает воздуха. Несмотря на то что кондиционер работал на полную мощность, он, нажав кнопку, опустил стекло и подставил лицо под струю ветра. Дышать стало немного легче. Ни шофер, ни телохранитель ничего не заметили. При очередном повороте Президент России наклонился влево и боком повалился на сиденье. Водитель увидел, что из зеркала заднего обзора исчезла голова президента. Он что-то сказал телохранителю, и тот повернулся назад. Через секунду "мерседес" свернул на обочину. Позади остановилась машина охраны. Командир отряда службы безопасности, бывший полковник спецназа, выпрыгнул из машины и побежал вперед. Остальные, выйдя с оружием в руках, образовали круг для обороны. Они не знали, что произошло. Полковник подбежал к "мерседесу", телохранитель заглядывал внутрь, открыв заднюю дверцу. Полковник оттолкнул его, чтобы рассмотреть, что произошло. Президент полулежал с закрытыми глазами, прижимая обе руки к груди; дыхание его было прерывистым. Ближайшая больница, где было реанимационное оборудование, находилась далеко. Полковник сел рядом с потерявшим сознание Черкасовым и приказал водителю машины развернуться и возвращаться в Москву. Побледневший водитель повиновался. По своему телефону полковник вызвал больницу и приказал, чтобы машина "скорой помощи" вышла им навстречу. Они встретились через полчаса на разделительной полосе шоссе. Медики перенесли находившегося в бессознательном состоянии человека из лимузина в машину "скорой помощи" и приступили к работе, а кортеж из трех машин помчался к больнице. Там дежурный кардиолог осмотрел президента и его сразу же поместили в реанимационное отделение. Врачи делали все, что было в их силах, используя новейшие достижения медицины, но, увы, они опоздали. Линия на экране монитора отказывалась колебаться, оставаясь длинной, прямой, и сопровождалась пронзительным ровным звуком. В четыре часа десять минут врач выпрямился и покачал головой. Человек с дефибриллятором отошел от стола. Полковник набрал несколько цифр на своем мобильном телефоне. После третьего звонка кто-то взял трубку. Полковник произнес: "Соедините меня с премьер-министром". Шестью часами позднее ушедшая далеко по волнам Карибского моря "Фокси леди" повернула назад. На корме матрос Джулиус смотал лески и разобрал удилища. Судно было арендовано на полный день, и потому день этот можно было считать весьма удачным. Пока Джулиус возился со снастями и складывал их в специальный ящик, американская пара, открыв по банке пива, сидела под тентом, умиротворенно утоляя жажду. В холодильнике лежали две крупные ваху, каждая около сорока фунтов весом, и полдюжины больших дорадо, всего лишь несколько часов назад прятавшихся под плавающими почти на поверхности водорослями в десяти милях отсюда. На верхней палубе шкипер проверил курс на острова и перевел двигатель на полный ход, поскольку рыбалка окончилась. Он рассчитывал, что войдет в Черепашью бухту менее чем через час. "Фокси леди", казалось, понимала, что работа почти окончена и привычное место на причале уютной гавани неподалеку от "Тики-хат" ждет ее. Она подобрала корму, задрала нос и острым килем начала рассекать голубую воду. Джулиус опустил ведро за борт и еще раз обмыл корму. В период, когда лидером либерально-демократической партии был Жириновский, штаб партии находился в старом ободранном здании в Рыбниковом переулке, примыкающем к Сретенке. Посетители, не знавшие странностей Влада Бешеного, поражались при виде этого здания. Штукатурка осыпалась, в окнах выставлены два засиженных мухами плаката с портретом демагога, полов неделями не касалась мокрая тряпка. Через облупившуюся черную дверь посетители попадали в мрачный коридор с киоском, в котором продавались майки с портретом лидера, и вешалкой для посетителей с висящими на ней обязательными черными кожаными куртками его сторонников. Поднявшись по голой, выкрашенной в грязно-коричневый цвет лестнице, посетители оказывались на площадке между этажами с зарешеченным окном, где грубый охранник спрашивал их, по какому делу они пришли. И только если ответ его удовлетворял, разрешалось подняться в убогие комнаты, где сидел, когда находился в городе, Жириновский. Тяжелый рок сотрясал здание. Эксцентричный фашист предпочитал содержать свою штаб-квартиру именно в таком виде, считая, что это наиболее подходит человеку из народа, а не какому-то жирному коту. Но Жириновского уже давно не было, а либерально-демократическая партия объединилась с другими ультраправыми и неофашистскими партиями в Союз патриотических сил, СПС. Бесспорным лидером Союза был Игорь Комаров, человек совершенно иного чем Жириновский, склада. Вполне обоснованно рассчитывая в первую очередь на голоса неимущих, он сохранил непритязательное здание в Рыбниковом переулке, но его личный офис находился в другом месте. Инженер по образованию, Комаров работал по специальности, пока почти в середине правления Ельцина не решил уйти в политику. Он выбрал либерально-демократическую партию, и, хотя в душе презирал Жириновского за чрезмерное пьянство и постоянные сексуальные намеки, тихая работа в тени привела его в политбюро - "внутренний совет" партии. Затем, проведя ряд тайных встреч с лидерами других ультраправых партий, он сколотил альянс всех правых сил в России под эгидой СПС. Поставленный перед свершившимся фактом, Жириновский неохотно признал его существование и попал в ловушку, согласившись председательствовать на первом пленуме. Пленум принял резолюцию, требовавшую его отставки. Тогда Комаров отклонил предложение возглавить Союз и постарался сделать так, чтобы лидером стал этот ничтожный человек, не обладавший ни харизмой, ни каким-либо организаторским талантом. Через год ему ничего не стоило, играя на чувстве разочарования в среде правящего совета, взять руководство в свои руки. Карьера Владимира Жириновского завершилась. В течение двух лет после выборов 1996 года коммунисты постепенно утратили свое влияние. Их сторонниками всегда были люди среднего и преклонного возраста, испытывавшие материальные затруднения. Без поддержки крупных банкиров одними членскими взносами обойтись было невозможно. Деньги Социалистического союза, а вместе с ними и его привлекательность таяли. К 1998 году Комаров стал бесспорным лидером ультраправых и успешно использовал в своих целях растущее недовольство народа, поводов для которого хватало повсюду. К тому же оно усиливалось из-за выставляемого напоказ богатства немногих, резко контрастировавшего с царившими повсюду нищетой и бедностью. Те, кто имел деньги, имели их горы, большей частью в иностранной валюте. Эти люди проносились по улицам в длинных лимузинах, американских или германских, часто их сопровождали мотоциклисты, освобождавшие путь, и обычно еще одна машина с охраной. Их можно было видеть в фойе Большого театра, в барах и банкетных залах "Метрополя" и "Националя", их сопровождали проститутки в соболях, норке, сверкавшие бриллиантами и распространявшие вокруг себя аромат французских духов. Эти жирные коты были жирнее партийных бонз прежних, советских времен. В Думе депутаты кричали, размахивали документами и принимали постановления. "Это напоминает мне, - заметил один английский корреспондент, - то, что я слышал о последних днях Веймарской республики". Единственным человеком, который, казалось, мог дать надежду, был Игорь Комаров. За два года, прошедших с тех пор, как он возглавил партию правых, Комаров привлек внимание наблюдателей как внутри России, так и за ее пределами. Если бы его удовлетворяло положение просто политического лидера высшего ранга, он оставался бы всего лишь еще одним аппаратчиком. Но похоже, он рассчитывал на большее. По крайней мере так считали наблюдатели; по их мнению, он обладал талантом, который предпочитал не афишировать. Комаров прославился как популярный, страстный, обладающий харизмой оратор. Когда он выходил на трибуну, все, кто знал его как спокойного, требовательного и скрытного человека с тихим голосом, испытывали потрясение. Он преображался, голос становился сильнее и гуще, звучал раскатистым баритоном. Используя образные выражения и нюансы русского языка, Комаров достигал огромного эффекта. Он мог понизить голос почти до шепота так, что, несмотря на микрофоны, аудитории приходилось напрягать слух, чтобы разобрать слова, а затем повысить его до звенящих нот, заставлявших толпу вскакивать с криками одобрения, к которым невольно присоединялись даже скептики. Он быстро овладел искусством живого общения с толпой. Он избегал телевизионных бесед у камина или телевизионных интервью, сознавая, что далеко не все, что срабатывает на Западе, годится для России. Он избегал ситуаций, в которых можно попасть в затруднительное положение из-за неприятных вопросов. Каждое его появление на публике тщательно готовилось. Он выступал только на митингах верных сторонников партии; съемки велись его собственной телевизионной группой под руководством блестящего молодого продюсера Литвинова. Отредактированные им фильмы передавались национальному телевидению на определенных условиях: они должны были идти в эфир полностью, без сокращений. Это он мог делать, покупая телевизионное время, что позволяло не зависеть от капризов ведущих. Тема его выступлений оставалась неизменной и была всегда популярной: Россия, Россиян еще раз Россия. Он яростно выступал против иностранного влияния, разоблачал международные заговоры, которые поставили Россию на колени. Он требовал изгнания всех "черных" - армян, грузин, азербайджанцев и прочих лиц кавказской национальности, многие из которых были известны как самые богатые представители преступного мира. Он призывал к справедливости для бедных и угнетенных русских людей, которые однажды поднимутся вместе с ним, чтобы восстановить былую славу своей отчизны и отмыть ее от грязи. Он обещал все и всем. Безработным - работу, хорошую зарплату, еду на столе и достойную жизнь. Тем, кто потерял свои сбережения, - вернуть их, чтобы позволить обеспечить спокойную старость. Тем, кто носит военную форму, - возвратить гордость за то, что они являются защитниками своего древнего отечества, смыть все те унижения, которым подвергли их трусы, получившие высокие чины из рук иностранного капитала. И его слушали, - слушали по радио и телевидению солдаты когда-то великой армии России, слушали, скорчившись от холода в брезентовых палатках, изгнанные из Афганистана, Восточной Германии, Чехословакии, Венгрии, Польши, Латвии, Литвы и Эстонии. Его слушали крестьяне в избах, разбросанных по всей стране. Обнищавший средний класс слушал его, сидя среди жалких остатков своей мебели, которую еще не успели обменять на еду и несколько поленьев дров для печи. Его слушали даже промышленные боссы, мечтавшие о том, как однажды в домнах их заводов снова взревет пламя. И когда он обещал им, что на мошенников и гангстеров, изнасиловавших их любимую Россию-матушку, опустится ангел смерти, они обожали его. Весной 1999 года Игорь Комаров, последовав совету своего помощника по связям с общественностью, очень умного молодого человека, окончившего один из престижных американских колледжей, согласился дать несколько интервью. Молодой Борис Кузнецов подобрал подходящих кандидатов, главным образом законодателей и журналистов консервативного направления из Америки и Западной Европы. Целью этих встреч было успокоить их страхи. Как политическое мероприятие это сработало блестяще. Многие прибывшие ожидали увидеть ультраправого демагога с дикими глазами, некий гибрид расиста и неофашиста. Однако они обнаружили, что их принимает думающий человек с хорошими манерами, одетый в строгий костюм. Поскольку Комаров не говорил по-английски, рядом с ним сидел его помощник по связям с общественностью, одновременно направляя беседу в нужное русло и делая перевод. Каждый раз, когда его обожаемый вождь говорил что-то, что на Западе могло быть, по его мнению, неправильно истолковано, Кузнецов старался переводить так, чтобы это звучало более приемлемо. Никто этого не замечал, ибо он предусмотрительно отбирал гостей, не понимавших по-русски. Таким образом Комаров смог объяснить, что, как у всех действующих политиков, у него есть свои избиратели и он не может оскорблять их чувства, если хочет быть избранным. Поэтому в отдельных случаях ему приходится говорить то, что они хотят услышать, даже если выполнить свои обещания ему будет значительно сложнее, чем давать их. И сенаторы понимающе кивали. Он объяснял, что в странах старой демократии на Западе люди понимают, что дисциплина в обществе начинается с самих себя, а обязательства, которые они берут на себя сами, более строги, чем те обязательства, которые налагает на граждан государство. Нотам, где разрушены все формы самодисциплины, государство, вероятно, должно проявить твердость, неприемлемую на Западе. И парламентарии понимающе кивали. Консервативным журналистам он объяснял, что восстановление твердой валюты просто невозможно, если не принять срочных драконовских мер против преступности и коррупции. Журналисты писали, что Игорь Комаров является тем человеком, который руководствуется разумом в том, что касается экономического и политического сотрудничества с Западом. Возможно, он занимает слишком правые позиции, чтобы быть приемлемым для европейской или американской демократии, а его напористая демагогия кажется на западный вкус слишком устрашающей, но он может оказаться вполне приемлемым для России в ее настоящем тяжелом положении. В любом случае можно уверенно говорить, что он победит на выборах в июне 2000 года. Об этом свидетельствуют социологические опросы. Поэтому дальновидным политикам на Западе следовало бы выступить в его поддержку. На Западе повсюду - в посольских и министерских кабинетах и залах заседаний, в которых к потолку поднимался сигарный дым, - согласно кивали. В северной части Центрального округа Москвы, внутри Бульварного кольца, где-то от середины Кисельного бульвара отходит короткая улочка. На ней с западной стороны есть небольшой сквер, приблизительно с акр величиной; с трех сторон его окружает здание без окон, а с четвертой стороны он защищен выкрашенным в зеленый цвет забором из железных щитов трехметровой высоты, с едва виднеющимися из-за них верхушками посаженных в ряд елей. В железной стене - двойные ворота, тоже из металла. Этот небольшой сквер до революции был садом при великолепном особняке, отреставрированном в середине 80-х годов. Фасад, украшенный белой лепниной, по-старинному выкрашен в пастельные тона, но интерьер - вполне современный и функциональный. Здесь находится настоящая штаб-квартира Игоря Комарова. Стоя перед воротами, посетитель полностью попадает в поле зрения телекамеры, вмонтированной в стену, и по домофону сообщает о своем прибытии. Он разговаривает с охранником, сидящим в будке у ворот, а тот, в свою очередь, связывается со службой безопасности внутри дома. Если ворота открываются, машина может проехать только десять метров и останавливается перед рядом шипов, перегораживающих дорогу. Раздвижные ворота, скользя на роликах, автоматически закрываются позади нее. Тогда выходит охранник, чтобы проверить документы. Если они в порядке, он возвращается в будку и нажимает кнопку - шипы опускаются, и машина проезжает дальше в посыпанный гравием двор, где ее ожидают другие охранники. Внутри территория обнесена сеткой, натянутой на некотором расстоянии от ограды. Между ней и забором бегают собаки. Они делятся на две группы, каждая из которых подчиняется только своему проводнику. Проводники работают через ночь. После наступления темноты собаки свободно бегают по всей территории. Ночью охранник у ворот из своей будки не выходит, а если появляется поздний посетитель, он вызывает проводника, чтобы тот отозвал собак. Сотрудники же в это время пользуются туннелем позади дома, выходящим на узенькую дорожку, которая, в свою очередь, ведет к Кисельному бульвару. Туннель перекрывается тремя запирающимися дверями: внутри дома, у выхода на улицу и посередине. В ночное время, когда политические деятели уходили и собаки рыскали вокруг дома, в нем оставались на посту двое охранников. Им предоставлялась комната, где они могли посмотреть телевизор и перекусить, но не было кроватей, поскольку спать им не полагалось. Охранники поочередно проверяли все три этажа дома, пока не приходила утром дневная смена и не отпускала их. Господин Комаров появлялся позднее. Но поскольку пыль и паутина не считаются даже с большим начальством, каждый вечер, кроме воскресенья, в подземном ходе позади дома раздается звонок и один из охранников впускает уборщика. В Москве уборкой занимаются в основном женщины, но Комаров предпочитал чисто мужское окружение. Поэтому уборщиком служил безобидный пожилой человек Леонид Зайцев. Охранники прозвали его Зайцем не только из-за его фамилии, но и за его беззащитность и особенно за три торчащих во рту стальных зуба - стоматология в России отличалась основательностью. И зимой и летом Заяц носил протертую до дыр старую шинель, сохранившуюся еще со времен его солдатской службы. В тот вечер, когда умер президент, его впустили, как обычно, в десять часов. В час ночи с ведром и тряпкой, волоча за собой пылесос. Заяц вошел в кабинет Н.И. Акопова, личного секретаря господина Комарова. Он видел этого человека только однажды, год назад, когда, придя на работу, обнаружил, что старшие сотрудники работали допоздна. Секретарь обошелся с ним исключительно грубо, сопроводив приказание убираться вон потоком брани. С тех пор Заяц иногда мстил господину Акопову, усаживаясь в его мягкое вращающееся кресло. Зная, что охранники находятся внизу, Заяц и на этот раз расположился в кресле и наслаждался его удобством и мягкостью кожи. У него никогда не было такого кресла и никогда не будет. На столе лежали бумаги, около сорока страниц печатного текста, переплетенные в черный картон и скрепленные сбоку спиралью. Заяц удивился: почему документ не убрали? Обычно господин Акопов все прятал в свой стенной сейф. Никогда раньше Заяц не видел, чтобы какой-нибудь документ лежал на столе, и все ящики стола всегда запирались. Он перевернул черную обложку и прочитал заглавие. Затем наугад раскрыл документ. Заяц не был любителем чтения. Когда-то давным-давно его учила грамоте приемная мать, затем учителя в школе, и, наконец, во время службы в армии нашелся добрый офицер, который занялся его образованием. То, что он увидел, обеспокоило его. Он несколько раз перечитал кусок текста; некоторые слова оказались слишком длинными и непонятными, но суть он понял. Изуродованные артритом руки дрожали, когда он переворачивал страницы. Зачем понадобилось господину Комарову писать такие вещи? Да еще о таких людях, какой была его приемная мать, которую он любил? Он чего-то не понимал, и это взволновало его. Может быть, посоветоваться с охранниками внизу? Но они стукнут его по голове и велят работать дальше. Прошел час. Охранники должны были идти в обход, но не могли оторваться от телевизора, по которому в расширенной программе новостей сообщалось народу, что, согласно статье 59 Конституции России, премьер-министр принял на себя исполнение обязанностей президента, временно, на предусмотренные законом три месяца. Заяц вновь и вновь перечитывал одни и те же строки, пока наконец не понял их смысла. Но он не мог уловить всей значимости прочитанного. Господин Комаров - великий человек. Он собирается стать новым Президентом России, ведь так? Так почему же он пишет такое о приемной матери Зайца и подобных ей людях, тем более что она давно умерла? В два часа Заяц закончил работу, сунул папку под рубашку и попросил, чтобы его выпустили. Охранники неохотно оторвались от телевизора, открыли вход в туннель, и Заяц ушел в ночь. Он вышел немного раньше, чем обычно, но охранники не обратили на это внимания. Зайцев собирался было пойти домой, но решил, что еще слишком рано. Автобусы и трамваи еще не ходят, метро не работает. Он всегда возвращался домой пешком, иногда даже под дождем, но ему надо на что-то жить, поэтому он намерен работать. До дома ему идти час. Если он отправится сейчас, то разбудит дочь и ее сына. Ей это не понравится. Поэтому Зайцев решил побродить по улицам и подумать, как ему поступить. К половине четвертого он оказался у южных стен Кремля. Вдоль Кремлевской набережной на скамьях спали бомжи, но он нашел место, сел и стал смотреть на противоположный берег. Когда они приблизились к острову, море, как всегда после полудня, успокоилось, словно говоря рыбакам и морякам, что борьба на сегодня закончена и водная стихия объявляет перемирие до завтра. Справа и слева шкипер видел другие суда, направляющиеся в Виланд-Кат, узкий проход в рифах на северо-западе, через который можно войти в тихую лагуну. Справа промчался Артур Дин, делая на своей "Силвер дип" на восемь узлов больше, чем "Фокси леди". Островитянин приветственно помахал рукой, и американец ответил тем же. Он заметил двоих ныряльщиков на корме "Силвер дип" и подумал, что они обследовали коралловые рифы у северо-восточного мыса. Вечером на столе в доме Динов будет омар. Вводя "Фокси леди" в пролив, он замедлил ход, ибо по обе стороны всего лишь в нескольких дюймах от поверхности торчали острые как бритва верхушки кораллов. После того как яхта пройдет через пролив, она за какие-нибудь десять минут доберется до Черепашьей бухты. Шкипер обожал свою яхту, она была для него одновременно и средством к существованию, и возлюбленной. Она имела в длину тридцать один фут и называлась прежде "Бертрам Морри" - в честь жены конструктора Дика Бертрама, и, не будучи самым большим или самым роскошным рыболовным судном, которое можно было зафрахтовать в Черепашьей бухте, она, по убеждению своего хозяина, могла справиться с любым морем и с любой рыбой. Судно было уже подержанным, когда он купил его пять лет назад на одной из верфей Южной Флориды. Тогда он только что перебрался на острова, увидев коротенькое объявление в "Боут трейдер", и с тех пор возился с яхтой день и ночь, пока она не превратилась в самую дерзкую девицу всех островов, хотя этой барышне было уже десять лет от роду. Он не жалел на нее денег, несмотря на то что все еще продолжал выплачивать долг финансовой компании. Войдя в гавань, он поставил яхту на ее стоянку через несколько мест от "Сакитуми", принадлежащей тоже американцу. Бобу Коллинсу, выключил мотор и спустился на нижнюю палубу спросить своих клиентов, хорошо ли они провели время. Те оказались довольными и заплатили, добавив щедрые чаевые для него и Джулиуса. Когда они ушли, шкипер подмигнул Джулиусу, оставил ему все чаевые и рыбу и, сняв фуражку, запустил пальцы в спутанные волосы. Затем он оставил улыбающегося островитянина прибирать яхту, мыть чистой водой удочки и катушки, чтобы "Фокси леди" отошла ко сну в полном порядке. Перед тем как идти домой, он вернется сюда, чтобы запереть ее. А пока, предвкушая крепкий дайкири, он зашагал по широкому тротуару к "Банановой лодке", здороваясь с каждым встречным, и каждый встречный здоровался с ним.

Глава 2

Прошло два часа, а Леонид Зайцев все еще сидел на скамье у реки, так и не решив свою проблему. Теперь он жалел о том, что взял этот документ. Он не мог объяснить себе, почему он это сделал. Если они узнают, то его накажут, а жизнь и без того постоянно наказывала его, и он не понимал за что. Родился Заяц в маленькой бедной деревушке к западу от Смоленска в 1936 году. Деревня ничем не выделялась среди других и походила на десятки тысяч деревень, разбросанных по стране. Единственная с глубокими колеями улица: летом - пыльная, осенью - утопавшая в грязи, а зимой - твердая от мороза, как камень. Тридцать или чуть больше домов, сараи и бывшие крестьяне, загнанные, как стадо, в сталинские колхозы. Его отец тоже был колхозником. Жили они в лачуге чуть в стороне от дороги. Дальше по дороге, в квартирке над маленькой лавочкой, жил деревенский пекарь. Отец говорил ему, что не следует водить знакомство с пекарем, потому что тот - еврей. Мальчик не понимал, что это значит, но, очевидно, быть "евреем" нехорошо. Однако мать покупала у него хлеб, и хлеб этот был очень вкусным. Он недоумевал, почему нельзя разговаривать с пекарем, ведь этот веселый человек иногда стоял в дверях своей лавки и, увидев Леонида, подмигивал ему и бросал булочку, горячую булочку только что из печи. Опасаясь недовольства отца, Леонид убегал за коровник и там съедал эту булку. Пекарь жил с женой и двумя дочерьми, которых Леонид иногда видел, когда они выглядывали из дверей лавки; казалось, они никогда не выходили из дома и не играли на улице. Однажды, в конце июля 1941 года, в деревню пришла смерть. Но мальчик тогда еще не знал, что это смерть. Услышав грохот и скрежет металла, он выбежал из амбара. Громадные железные чудовища двигались к деревне со стороны большой дороги. Первое резко остановилось как раз посередине деревни. Леонид вышел на улицу, чтобы лучше его рассмотреть. Оно казалось огромным, не меньше дома, и двигалось на гусеницах: впереди торчала длинная пушка. На самом верху, над пушкой, высунувшись наполовину из люка, стоял человек. Он снял толстый стеганый шлем и положил его рядом с собой. В тот день было очень жарко. Затем человек повернулся и посмотрел вниз на Леонида. Ребенок увидел, что у человека светлые, почти белые волосы, а глаза такие бледно-голубые, что казалось, сквозь его череп просвечивает светлое летнее небо. Эти глаза ничего не выражали, в них не было ни любви, ни ненависти, просто какая-то скука. Не спеша человек опустил руку и вытащил из кармана пистолет. Какое-то чувство подсказало Леониду: происходит что-то нехорошее. Он услышал взрывы гранат, брошенных в окна, и крики ужаса. Ему стало страшно, он повернулся и бросился бежать. Раздался щелчок, и что-то просвистело, коснувшись его волос. Завернув за коровник, он расплакался, но не остановился. Позади он слышал непрерывный треск и чувствовал запах гари, уже доносившийся от охваченных пламенем домов. Впереди виднелся лес, и мальчик побежал туда. Очутившись в лесу, Леонид не знал, что ему делать дальше. Он продолжал плакать и звать родителей. Но они не пришли. Он вообще их больше никогда не видел. Он набрел на женщину, оплакивавшую мужа и дочерей, и узнал в ней жену пекаря, Давыдову. Женщина прижала его к груди, а он не понимал, почему она обнимает его, и что бы подумал, увидев это. его отец, ведь она была "еврейка"! Деревня была полностью стерта с лица земли, и танковое подразделение СС развернулось и покинуло это место. В лесу спаслись еще несколько человек. Потом они встретили партизан, суровых бородатых людей с ружьями. Один из них указал им дорогу, и они долго шли на восток. Когда Леонид уставал, Давыдова несла его, пока наконец через несколько недель они не добрались до Москвы. У Давыдовой, оказалось, были там знакомые, которые приютили, обогрели и накормили их. Эти люди были добры к нему и походили на пекаря Давыдова своими вьющимися от висков длинными, до подбородка, прядями волос и широкополыми шляпами. Несмотря на то что он не был "евреем", Давыдова усыновила его и растила несколько лет. После войны власти обнаружили, что он ей не родной сын, и разлучили их, отправив мальчика в детский дом. Расставаясь, они оба горько плакали. Леонид больше никогда ее не видел. В детском доме ему объяснили, что "еврей" означает национальность. Заяц сидел на скамье и думал о документе, спрятанном под рубашкой. Он не могло конца понять значение таких слов, как "тотальное уничтожение" или "полная аннигиляция", но он не думал, что это хорошие слова. Он не понимал, почему господин Комаров хочет так поступить с людьми одной национальности с его приемной матерью. На востоке засветилась чуть заметная розовая полоска. На противоположном берегу реки, на Софийской набережной, в большом особняке морской пехотинец с флагом в руках стал подниматься по лестнице на крышу. Шкипер взял свой стакан с дайкири, встал из-за стола и подошел к деревянному поручню. Он посмотрел вниз, на воду, затем перевел взгляд на другую сторону потемневшей бухты. "Сорок девять, - думал он, - сорок девять, и все еще заложник в резерве своей конторы. Джейсон Монк, ты стареешь и уже никуда не годишься. - Он сделал большой глоток и почувствовал, как ром "лег" на отведенное ему в желудке место. - Черт возьми, это все же была неплохая жизнь. Во всяком случае, не скучная". Но не так все начиналось. Начало было положено в маленьком деревянном домике в небольшом городке Крозете на юге Центральной Виргинии, чуть к востоку от Шенандоа, в пяти милях от шоссе, идущего от Уинсборо к Шарлотсвиллу. Округ Олбемарль - земля фермеров, вошедшая в летопись войны между штатами, ибо восемьдесят процентов сражений происходили на полях Виргинии, и каждый виргинец помнил об этом. В местной начальной школе, где он учился, у большинства детей отцы занимались разведением и выращиванием табака, соевых бобов или свиней. Отец Джейсона Монка в отличие от других был лесником в Национальном парке Шенандоа. Никто еще не стал миллионером, работая в лесничестве, но для мальчика это была хорошая жизнь, даже если долларов не хватало. В каникулы не приходилось слоняться без дела - надо было браться за любую работу, чтобы помочь семье. Он помнил, как еще ребенком ездил с отцом в парк, расположенный в горах Блу-Маунтин, и тот объяснял ему различие между елью, березой, пихтой, дубом и ладанной сосной. Иногда они встречали егерей, и тогда он с широко раскрытыми глазами слушал их рассказы о черном медведе и оленях, об охоте на диких индеек, тетеревов и фазанов. Позднее Джейсон научился стрелять со снайперской точностью, читать следы и выслеживать по ним зверя, разбивать стоянку и наутро собирать ее так, чтобы не осталось никаких примет, а когда он вырос достаточно большим и сильным, то в каникулы стал работать в лагерях лесорубов. Джейсон посещал местную начальную школу с пяти до двенадцати лет, но, как только ему исполнилось тринадцать, записался в окружную среднюю школу в Шарлотсвилле, и ему приходилось каждое утро вставать до рассвета, чтобы добраться из Крозета в город. И в этой средней школе произошло то, что изменило его жизнь. В далеком 1944 году некоего сержанта американской армии с тысячами других переправили с Омаха-Бич в глубину Нормандии. Где-то в окрестностях Сент-Ло, отставший от своего отряда, он попал в прицел немецкого снайпера. Ему повезло: пуля лишь оцарапала плечо. Двадцатитрехлетний американец добрался до ближайшего дома, где его перевязали и приютили. Когда шестнадцатилетняя дочка хозяев приложила к ране холодный компресс, а он посмотрел ей в глаза, то понял, что получил удар, не сравнимый ни с какой немецкой пулей. Год спустя он вернулся в Нормандию из Берлина, сделал предложение, и в саду, возле дома ее отца, их обвенчал капеллан армии Соединенных Штатов. Затем, поскольку у французов не принято венчаться в садах, то же самое проделал и местный католический священник уже в деревенской церкви. После этого сержант увез молодую жену в Виргинию. Двадцать лет спустя он был помощником директора окружной средней школы в Шарлотсвилле, к этому времени их дети уже выросли, и жена стала преподавать в школе французский язык. Миссис Жозефина Брейди отличалась красотой, обаянием, к тому же была француженкой, и благодаря всему этому ее уроки очень скоро стали пользоваться большим успехом. Осенью 1965 года в ее классе для начинающих появился новый ученик, несколько стеснительный подросток с буйной копной белокурых волос и обезоруживающей улыбкой. Его звали Джейсон Монк. Через год Жозефина могла утверждать, что никогда не слышала, чтобы иностранец говорил по-французски так хорошо, как Джейсон. Такой дар мог быть дан только природой. Тем более что мальчик не только прекрасно владел грамматикой и синтаксисом, но и в совершенстве воспроизводил произношение. Когда Джейсон учился в последнем классе, он часто бывал у нее дома и они читали Мальро, Пруста, Жида и Сартра, который считался в те времена невероятно эротичным, однако предпочтение оба отдавали ранней романтической поэзии Рембо, Малларме, Верлену и де Виньи. Этого не должно было случиться, но случилось. Возможно, виноваты поэты, но, несмотря на разницу в возрасте, у них завязался короткий роман. К восемнадцати годам Джейсон Монк умел делать две вещи, несвойственные подросткам Южной Виргинии: он мог говорить по-французски и заниматься любовью, причем и то и другое делал с большим искусством. В восемнадцать лет он пошел в армию. В 1968 году война во Вьетнаме была в самом разгаре. Многие молодые американцы старались избежать военной службы, чтобы не попасть туда. И тех, кто приходил как доброволец и подписывал контракт на три года, принимали с раскрытыми объятиями. Монк проходил основной курс обучения и где-то в середине занятий заполнил анкету. В графе "иностранные языки" он написал "французский". Его вызвали к начальнику отдела по личному составу. - Вы в самом деле говорите по-французски? - спросил офицер. Монк объяснил. Начальник позвонил в среднюю школу Шарлотсвилла и поговорил со школьным секретарем. Та связалась с миссис Брейди, затем перезвонила. На это ушел день. Монку приказали явиться снова. На этот раз присутствовал майор из Джи-2 - армейской разведки. Кроме вьетнамского, в этой бывшей колонии многие говорили по-французски. Монка на самолете отправили в Сайгон. Он летал туда дважды, в промежутке побывав в Штатах. В день увольнения его вызвали к начальству. В кабинете сидели два человека в штатском. Полковник вышел. - Садитесь, пожалуйста, сержант, - сказал старший и более симпатичный из них. Он вертел в руках трубку, в то время как второй, более серьезный, разразился потоком французской речи. Монк отвечал без запинки. Разговор продолжался десять минут. Потом говоривший по-французски широко улыбнулся и обратился к своему коллеге: - Хорошо, Кэри, чертовски хорошо, - и тоже ушел. - Итак, что вы думаете о Вьетнаме? - спросил оставшийся. Тогда он выглядел лет на сорок, а лицо с глубокими морщинами выражало любопытство. Шел 1971 год. - Это карточный домик, сэр, - ответил Монк. - И он разваливается. Еще два года, и мы будем вынуждены уйти оттуда. Кэри, казалось, соглашался с ним - он несколько раз кивнул. - Вы правы, но не говорите этого в армии. Что вы теперь собираетесь делать? - Я еще не решил, сэр. - Ну, я не могу решать за вас. Но у вас есть дар. Даже у меня такого нет. Мой друг, что вышел, такой же американец, как вы и я, но он двадцать лет жил и учился во Франции. Если он сказал, что вы говорите хорошо, то для меня этого достаточно. Так почему бы не продолжить? - Вы имеете в виду колледж, сэр? - Да. По закону о военнослужащих правительство большую часть платы за обучение берет на себя. Дядя Сэм считает, что вы заслужили это. Воспользуйтесь случаем. Во время службы в армии Монк посылал остававшиеся у него деньги матери, чтобы помочь ей растить детей. - Даже по закону о военнослужащих требуется тысяча долларов наличными, - сказал он. Кэри пожал плечами: - Думаю, тысяча долларов найдется. Если вы будете специализироваться по русскому языку. - И если я решу... - Тогда позвоните мне. Контора, на которую я работаю, может быть, сумеет кое-что вам предложить. - На это может уйти четыре года, сэр. - О, там, где я работаю, люди очень терпеливы. - Как вы узнали обо мне, сэр? - Наши люди, работавшие во Вьетнаме по программе "Феникс", обратили внимание на вас и вашу работу. Вы добыли ценные сведения о Вьетконге. Им это понравилось. - Так это Лэнгли, не так ли, сэр? Вы из ЦРУ? - О, не совсем... Так, мелкая сошка. В действительности Кэри Джордан был далеко не "мелкой сошкой". Он дойдет до поста заместителя директора по оперативной работе, то есть главы целой шпионской ветви ЦРУ. Монк прислушался к совету и поступил в университет в Виргинии, снова оказавшись в Шарлотсвилле. Они с миссис Брейди опять вместе пили чай, но на этот раз только как друзья. Он изучал славянские языки, главным образом русский, и достиг в этом таких успехов, что его старший куратор, русский по происхождению, называл его "двуязычным". Он окончил университет в 1975 году, когда ему исполнилось двадцать пять лет, и сразу после своего дня рождения был принят на работу в ЦРУ. После обычной подготовки в Форте-Пэри, который называли в управлении просто "Ферма", его назначили в Лэнгли, потом перевели в Нью-Йорк, а затем опять в Лэнгли. И прошло еще пять лет, заполненных множеством различных спецкурсов, прежде чем он получил свое первое назначение за границу. Тогда его направили в Найроби, в Кению. В то ясное июльское утро, шестнадцатого числа, дежурил капрал Мидоуз из королевской морской пехоты. Он прикрепил флаг к шнуру и подтянул полотнище к верхушке шеста. Развернувшийся флаг подхватил утренний ветерок, и он затрепетал, сообщая всему миру, над чьим домом установлен. Британское правительство купило этот красивый старинный особняк еще до революции у его тогдашнего владельца, сахарного магната, заняло его под посольство и с тех пор упорно сохраняло это здание. Иосиф Сталин, последний диктатор, живший в правительственных апартаментах Кремля, просыпаясь по утрам, обычно отдергивал занавеску и видел развевающийся напротив, за рекой, британский флаг. Это его чрезвычайно сердило. Сотрудники МИДа неоднократно пытались оказать давление на англичан и заставить их переехать. Британцы отказывались. Со временем особняк стал тесен для всех отделов, необходимых для выполнения миссии в Москве, поэтому отделы посольства оказались разбросаны по всему городу. Но несмотря на предложения русских объединить все службы в одном здании, Лондон вежливо отвечал, что дипломаты предпочитают оставаться на Софийской набережной. Поскольку здание являлось суверенной британской территорией, приходилось мириться с этим фактом. Леонид Зайцев сидел на противоположном берегу и смотрел, как в первых лучах зари, осветивших холмы на востоке, развевается флаг Великобритании. Вид этого флага пробудил далекие воспоминания. В восемнадцать лет Зайца призвали в Красную Армию и после обычного - как правило, короткого - обучения зачислили в танковые войска и отправили в Восточную Германию. Он служил рядовым. Инструкторы считали, что из него и ефрейтора не получится. Это случилось в 1955 году. Во время учебного марша в окрестностях Потсдама в густом лесу он отстал от своих. Растерянный и испуганный, он брел по лесу, пока не наткнулся на песчаную дорогу. Парализованный страхом, он остановился и застыл на месте. В десяти метрах от него стоял джип с открытым верхом. Очевидно, патруль из четырех солдат остановился отдохнуть. Двое сидели в машине, двое других стояли рядом, курили. В руках у каждого было по бутылке с пивом. Заяц сразу понял, что это не русские. Это действительно были иностранцы, европейцы из союзнической миссии в Потсдаме, учрежденной соглашением четырех держав, заключенным в 1945 году. Однако об этом он ничего не знал. Он знал только то, что ему говорили: это - враги, пришедшие, чтобы уничтожить социализм и, если удастся, убить и его. Солдаты замолчали и уставились на него. Один из них произнес: - Эй, что это? Никак истекающий кровью русский. Привет, Иван! Заяц не понимал ни слова. На плече у него висел автомат, но они, похоже, совсем как сделать из свинца проволоку не боятся его. Двое были в черных беретах с блестящей медной кокардой, из-под которой торчал пучок красно-белых перьев. Он понятия не имел, что это эмблема полка королевских стрелков. Один из солдат отошел от машины и неторопливо направился к нему. Заяц подумал, что сейчас обмочится. Солдат оказался тоже молодым, рыжим, с веснушчатым лицом. Он улыбнулся Зайцеву и протянул бутылку пива. - Давай, приятель. Выпей пива. Леонид ощутил в руке прохладное стекло. Чужой солдат ободряюще кивнул. А вдруг пиво отравленное? Он поднес горлышко бутылки к губам и запрокинул голову. Холодный напиток обжег ему горло. Пиво оказалось крепким и вкусным, лучше русского, но он все-таки поперхнулся. Рыжий рассмеялся. - Давай, давай, пей, - сказал он. Для Зайцева чужая речь была набором непонятных звуков. К его изумлению, рыжий солдат повернулся и не спеша пошел к машине. Этот человек совсем его не боялся! А ведь он вооружен, он - Советская Армия, но иностранцам было все равно, они смеялись и шутили. Он стоял среди деревьев, пил холодное пиво и размышлял о том, что подумает капитан Николаев. Капитан командовал его ротой. Ему было около тридцати, он прошел всю войну, дошел до Берлина, и грудь его украшали боевые награды. Однажды капитан остановил Зайцева и спросил о семье, откуда он родом. Солдат ответил: "Из детского дома". Капитан похлопал его по спине и сказал, что теперь у него есть настоящий дом. Он боготворил капитана Николаева. Заяц был слишком испуган, чтобы выбросить их пиво, к тому же оно оказалось вкусным, даже если и было отравлено. Поэтому он выпил все. Минут через десять солдаты, стоявшие у машины, забрались в кузов, водитель включил мотор, и они уехали. Никакой спешки, никакого страха. Тот, с рыжими волосами, обернулся и помахал ему рукой. Они были врагами, они собирались захватить Россию, но они оказались приветливыми парнями. Когда они исчезли из виду, Зайцев забросил пустую бутылку как можно дальше и побежал через лес, пока наконец не увидел знакомую дорогу, которая привела его в лагерь. Сержант за то, что Леонид заблудился, отправил его на неделю во внеочередной наряд на кухню, но он никому и никогда не рассказал ни об иностранцах, ни об их пиве. Еще до того, как иностранный джип уехал, Зайцев заметил на правом его крыле что-то вроде полковой эмблемы и тонкую антенну сзади над кузовом. К антенне был прикреплен флажок, квадратик небольшого размера. Его пересекали кресты: под прямым углом и по диагонали, красно-белые. На синем фоне. Забавный флажок: красно-бело-синий. Спустя сорок четыре года он был снова перед глазами, развевался над зданием на другом берегу реки. Теперь Заяц знал, как ему поступить. Конечно, не следовало брать папку со стола господина Акопова, но вернуть ее он уже не мог. Может, никто и не заметит, что она пропала. Итак, он отдаст папку людям, у которых этот смешной флаг и которые угощали его когда-то пивом. Они, наверное, знают, что с ней делать. Зайцев встал со скамьи и направился к Большому Каменному мосту через Москву-реку, чтобы выйти на Софийскую набережную.

Найроби, 1983

Когда мальчик стал жаловаться на головную боль и у него слегка поднялась температура, мать было подумала, что это летняя простуда. Но к ночи пятилетний ребенок стал кричать от боли в груди. Родители не спали всю ночь. Не спали также и их соседи из-за тонких стен в доме для советских дипломатов и открытых в такую жару окон. Мать повела сына к врачу. Доктор Свобода из чешского посольства оказывал помощь сотрудникам всех коммунистических миссий. Он был хорошим и добросовестным врачом и через несколько минут заверил мать, что у ее ребенка всего лишь легкий приступ малярии. Он сделал мальчику инъекцию и дал еще таблеток для ежедневного приема. Лекарство не подействовало. За два дня состояние ребенка ухудшилось. Температура поднялась, озноб усилился, он кричал от головной боли. Посол разрешил обратиться в главный госпиталь Найроби. Поскольку мать не говорила по-английски, с ней поехал муж, второй секретарь посольства Николай Ильич Туркин. Доктор Уинстон Муа тоже был превосходным врачом и, вероятно, знал тропические болезни лучше чешского доктора. Он тщательно осмотрел мальчика и, выпрямившись, улыбнулся. - Плазмодиум фальципарум, - объявил он. Отец озадаченно нахмурился. Он хорошо владел английским, но это была латынь. - Это разновидность малярии, к сожалению, не поддающаяся лечению препаратами с хлоро-хинной основой, которые прописал мой уважаемый коллега доктор Свобода. Доктор Муа сделал внутривенную инъекцию сильного антибиотика. Казалось, это помогло. Но через неделю состояние мальчика стало прежним. Мать была на грани истерики. Обвиняя во всем иностранную медицину, она требовала, чтобы ее с сыном отправили в Москву, и посол согласился. В Москве мальчика сразу же поместили в закрытую клиническую больницу КГБ. Это оказалось возможным, поскольку второй секретарь посольства Николай Туркин в действительности был майором из Первого главного управления КГБ. В хорошо оборудованной клинике были и специалисты по тропической медицине - ведь сотрудники КГБ работали во всех уголках земного шара. Поскольку состояние мальчика внушало опасения, его медицинская карта попала сразу же к главному врачу отделения профессору Глазунову. Он прочитал присланные из Найроби заключения и распорядился провести компьютерные томографические и ультразвуковые исследования, которые являлись тогда последними достижениями диагностической техники и потому были практически недоступны в СССР. Результаты его встревожили. Они показали наличие воспалительных процессов в различных внутренних органах. Профессор был мрачен, когда пригласил госпожу Туркину к себе в кабинет. - Я знаю, что это за болезнь, по крайней мере я уверен, что знаю, но она неизлечима. При помощи сильных антибиотиков ваш мальчик сможет продержаться еще месяц. Дольше - маловероятно. Я сожалею... Рыдающую мать вывели из кабинета. Полный сочувствия ассистент объяснил ей. что было обнаружено. Это редкая болезнь, фактически нехарактерная для Африки, обычно она встречается в Юго-Восточной Азии. Эту, как правило, смертельную болезнь обнаружили американцы во время вьетнамской войны. Впервые ее симптомы проявились у пилотов американского вертолета. Расследование показало, что, когда машина зависала над покрытыми водой рисовыми полями, лопасти винта, вращаясь, поднимали в воздух мелкие капли воды и пилоты вдыхали их, а вместе с ними и микроб, устойчивый против всех известных антибиотиков. Русские знали об этом, потому что хотя сами в то время и не делились своими открытиями, но, подобно губке, впитывали все познания Запада. Профессор Глазунов получал все материалы по своей специальности, опубликованные на Западе. В долгом телефонном разговоре, прерываемом рыданиями, госпожа Туркина сообщила мужу, что их сын скоро умрет. От мелиоидозиса... Майор Туркин записал название. И пошел к своему начальнику, возглавлявшему резидентуру КГБ, полковнику Кулиеву. Тот проявил сочувствие, но на просьбу подчиненного отреагировал резко отрицательно: - Обратиться к американцам?Ты с ума сошел! - Товарищ полковник, если янки выявили эту болезнь, да еще семь лет назад, у них может что-то быть против нее. - Но мы не можем просить их об этом, - возразил полковник. - Следует помнить о национальном престиже. - Речь идет о жизни моего сына! - воскликнул майор. - Довольно! Можешь идти. Махнув рукой на свою карьеру, Туркин отправился к послу. Дипломат не отличался жестокостью, но растрогать не удалось и его. - Контакты между нашим МИДом и госдепартаментом редки и ограничиваются лишь государственными вопросами, - сказал он офицеру. - Между прочим, полковник Кулиев знает, что вы здесь? - Нет, товарищ посол. - Тогда ради вашего дальнейшего продвижения по службе я не стану говорить ему об этом. И вам тоже лучше промолчать. Но ответ: нет. - Если бы я был членом Политбюро... - начал было Туркин. - Но вы не член Политбюро. Вы - майор, тридцати двух лет, служите своей стране в Кении. Мне очень жаль вашего мальчика, но я ничем не могу помочь. Спускаясь вниз по лестнице, Николай Туркин с горечью думал о том, как ежедневно из Лондона в Москву доставляют самолетами лекарства для поддержания жизни в теле генсека Юрия Андропова. Майор вышел на улицу с определенным намерением где-нибудь выпить. Попасть в британское посольство было не так легко. Стоя напротив набережной, Зайцев видел не только большое коричневато-желтое здание, но и верхнюю часть колоннады портика, прикрывающей огромные резные деревянные двери. Но войти туда было невозможно. Вдоль здания с еще закрытыми ставнями шла железная стена с двумя широкими воротами для машин: одни - "въезд", другие - "выезд". Они тоже были сделаны из гофрированного железа, автоматически открывались и закрывались. Справа имелся вход для пешеходов, но его перегораживала двойная решетка. На тротуаре стояли на посту два русских милиционера, проверявших каждого, кто пытался войти. Зайцеву и в голову не приходило подойти к ним. Да и за первой решеткой шел проход, упиравшийся во вторые зарешеченные ворота. Между ними стояла будка службы безопасности посольства, в которой сидели русские охранники. Они спрашивали входящих, по какому делу те пришли, сообщали о них в здание посольства. Слишком много жаждущих получить визу пыталось пробраться в здание через эти ворота. Бесцельно бродя вокруг посольства, Зайцев вышел на узкую улочку позади него, где находился вход в отдел выдачи виз. Было семь утра, и оставалось еще три часа до того момента, когда откроются двери, а очередь уже растянулась на сотню метров. Было очевидно, что многие простояли всю ночь. Зайцев медленно направился обратно. На этот раз милиционеры окинули его долгим и внимательным взглядом. Испугавшись, Зайцев, шаркая ногами, побрел по набережной, чтобы переждать, пока не откроется для посетителей посольство и не приедут дипломаты. Около десяти начали появляться первые англичане. Их машины притормаживали перед воротами "въезд", ожидая, когда ворота с грохотом распахнутся, чтобы снова закрыться, после того как машина проедет во двор. Зайцев наблюдал, стоя в стороне. У него мелькнула мысль подойти к какой-нибудь машине, но у всех стекла были подняты, а милиционеры находились совсем близко. Люди, сидящие в автомобилях, примут его за просителя и не опустят стекла. А его арестуют. Милиция обнаружит у него документ и сообщит господину Акопову. Леонид Зайцев не привык сталкиваться со столь сложными проблемами. Он не знал, как поступить, и в то же время находился во власти навязчивой идеи. Ему хотелось отдать эти листы бумаги людям со смешным флагом. Поэтому все длинное жаркое утро он наблюдал, выжидая.

Найроби, 1983 год

Как и все советские дипломаты, Николай Туркин имел ограниченные средства в иностранной валюте. "Ибис гриль", "Бистро" Алана Бовва и "Карнивор" из-за высоких цен были ему не по карману. Он направился в кафе "Торн три" на открытом воздухе при отеле "Нью-Стэнли", что на улице Кимати, выбрал столик под большой старой акацией и, заказав водку и пиво, сел и стал ожидать официанта, при этом все глубже погружаясь в отчаяние. Спустя полчаса мужчина приблизительно его возраста, покончив со своим пивом, которое он пил у стойки бара, слез со стула и направился к столику. Туркин услышал, как тот произнес по-английски: - Эй, веселей, приятель, может, ничего и не случится. Русский поднял голову. Он немного знал этого американца. Кто-то из посольства США. Туркин работал в управлении "К", принадлежавшем Первому главному управлению, в контрразведке. Его работа заключалась не только в слежке за советскими дипломатами, но и в том, чтобы не спускать глаз с западных дипломатов в поисках человека, подходящего для вербовки. Поэтому он имел возможность свободно общаться с дипломатами других стран, включая и западных, - свобода, недоступная для любого рядового сотрудника посольства. Но именно поэтому ЦРУ заподозрило, кем являлся Туркин в действительности, и завело на него тоненькое досье. Однако ухватиться было не за что. Этот человек являл собой истинное порождение советского режима. Со своей стороны, Туркин подозревал, что этот американец - из ЦРУ, ибо его учили, что практически все американские дипломаты служат в ЦРУ. Американец сел и протянул руку: - Джейсон Монк. Вы Ник Туркин, верно? Видел вас на прошлой неделе на приеме в саду британского посольства. У вас такой вид, словно вам только что сказали, что вас переводят в Гренландию. Туркин изучающе смотрел на американца. Густые волосы цвета спелой кукурузы падали ему на лоб, и он обаятельно улыбался. В глазах его не было заметно хитрости; может, он вовсе и не агент ЦРУ? У него вид человека, с которым можно поговорить. В другое время Туркин, помня все, чему его научили в течение многих лет, вел бы себя по-другому вежливо, но сдержанно. Сейчас же ему было просто необходимо с кем-нибудь поговорить. Он открыл рот и излил, что было у него на душе. Американец проявил не только интерес, но и сочувствие, даже записал название "мелиоидозис" на картонной подставке для пива. Они расстались далеко за полночь. Русский вернулся на охраняемую территорию посольства, а Монк - в свою квартиру на Гарри-Туку-роуд. Селии Стоун, тоненькой, темноволосой и хорошенькой девушке, было двадцать шесть лет. Она занимала пост помощника пресс-атташе в британском посольстве в Москве - ее первый пост за границей, который она получила через два года после окончания Гиртон-колледжа в Оксфорде, где специализировалась по русскому языку. И она считала, что имеет все основания наслаждаться жизнью. В тот день, 16 июля, она вышла из огромных дверей главного подъезда и посмотрела в сторону автостоянки, где стоял ее маленький "ровер". Находясь внутри территории посольства, она видела то, чего Зайцев не мог увидеть из-за железной стены. Селия стояла на верхней из пяти ступеней, ведущих вниз к стоянке, асфальт перемежался лужайками с небольшими деревьями и кустами, а также клумбами с яркими цветами. Глядя поверх железной ограды, она видела на другом берегу возвышающуюся громаду Кремля, его пастельные краски: желтый, красноватый, кремовый и белый тона, сияющие золотом луковицы куполов многочисленных соборов, возвышающихся над зубцами красно-кирпичных стен, окружавших крепость. Это было величественное зрелище. По обе стороны от крыльца, на ступенях которого стояла Селия, спускались пандусы, по которым имел право подъезжать только один посол. Простые смертные парковались ниже и поднимались пешком. Однажды молодой дипломат испортил себе карьеру: в проливной дождь он въехал на своем "жуке"-"фольксвагене" по пандусу и оставил его под крышей портика. Через несколько минут приехал посол и, увидев, что подъезд заблокирован, вышел из своего "роллс-ройса" внизу и прошел остаток пути под дождем. Он промок, и это его совсем не забавляло. Селия Стоун сбежала вниз по ступеням, кивнула охраннику у ворот, забралась в свой ярко-красный "ровер" и включила мотор. Когда машина подъехала к воротам "выезд", они уже раздвигались. Она выехала на Софийскую набережную и свернула налево к Большому Каменному мосту, направляясь на ленч с репортером из газеты "Сегодня". Она не заметила оборванного старика, который, с трудом волоча ноги, бросился было вслед за ее машиной. Она также не знала, что ее "ровер" был первым автомобилем, выехавшим в то утро из посольства. Большой Каменный мост - самый старый мост через Москву-реку. В старину пользовались наводными понтонными мостами, их строили весной и разбирали зимой, когда лед становился достаточно прочным, чтобы по нему можно было ездить. Мост так велик, что перекрывает не только реку, но и Софийскую набережную. Чтобы подняться на него с набережной, водитель должен повернуть еще раз налево и проехать с сотню метров до того места, где мост сравнивается с берегом, а затем, сделав полный разворот, въехать на наклонную часть моста. Но пешеход может подняться по лестнице с набережной прямо на мост. Так Заяц и сделал. Он уже стоял на пешеходной части моста, когда мимо проехал красный "ровер". Заяц замахал руками. Сидевшая в машине женщина удивленно посмотрела на него и проехала дальше. Заяц отправился на безнадежные поиски. Но он помнил номерной знак и видел, как на северной стороне моста "ровер", повернув влево, влился в поток машин на Боровицкой площади. Селия Стоун направлялась в паб "Рози О'Грейди" на Знаменке. Эта совершенно немосковская таверна действительно была ирландской, и здесь можно было подчас обнаружить в канун Нового года ирландского посла, если ему удавалось сбежать с официальных дипломатических приемов. В этом пабе также можно и пообедать. Селия Стоун предпочла встретиться с русским репортером именно здесь. Она без труда нашла место для парковки сразу же за углом: все меньше и меньше русских могли позволить себе иметь машину и покупать для нее бензин. Поставив машину, Селия пошла пешком. Как всегда, когда около ресторана появляется явный иностранец, бездомные и нищие сбегаются со всех сторон, чтобы попросить на хлеб. Перед отъездом в Москву она, как молодой дипломат, получила инструкции в министерстве иностранных дел в Лондоне, но реальность все равно каждый раз потрясала ее. Она видела нищих в лондонском метро и на улицах Нью-Йорка, бродяг, которые непонятным образом опустились на низшую ступень социальной лестницы. Но в Москве, столице государства, на которое наступал настоящий голод, эти несчастные с протянутыми руками, просящие денег или хлеба, еще не так давно были крестьянами, солдатами, служащими и торговцами. Ей вспоминались документальные кадры телевидения из стран третьего мира. Вадим, огромного роста швейцар из "Рози ОТрейди", увидел ее издалека и бросился вперед, с силой оттолкнув нескольких нищих соотечественников, чтобы важный валютный клиент мог свободно войти в частный ресторан. Возмущенная зрелищем унижения несчастных своим же соотечественником. Селия пыталась протестовать, но Вадим, отгородив ее своей большой мускулистой рукой от протянутых к ней ладоней, распахнул дверь ресторана и втолкнул ее внутрь. Контраст между пыльной улицей с голодными нищими и пятьюдесятью посетителями, дружески беседующими между собой за ленчем с мясом и рыбой, потрясал Селию. Имея доброе сердце, молодая женщина всегда ощущала неловкость, когда завтракала или обедала в ресторанах. Царящий на улицах голод лишал ее аппетита. Перед симпатичным русским репортером такой проблемы не стояло. Он изучил меню с закусками и остановился на креветках. Заяц, все еще упорно продолжая свои поиски, обошел Боровицкую площадь, надеясь увидеть красный "ровер". Он заглядывал во все улочки справа и слева, не мелькнет ли там красное пятно, но ничего не увидел. В конце концов он вышел на большую улицу, примыкавшую к дальней стороне площади. К его изумлению и радости, он обнаружил автомашину всего в двухстах метрах, за углом, недалеко от паба. Ничем не отличающийся от терпеливой толпы нищих, Зайцев занял позицию недалеко от "ровера" и стал ждать.

Найроби, 1983 год

Прошло десять лет с тех пор, когда Джейсон Монк был студентом Виргинского университета, и хотя утратил связь со многими, кого тогда знал, он все еще помнил Нормана Стайна. Их связывала странная дружба - невысокого, но крепко сбитого футболиста из фермерского округа и совсем неатлетического сына доктора-еврея из Фредериксберга. Свойственные обоим чувство юмора и склонность к иронии сделали их друзьями. И если Монк обладал способностями к языкам, то Стайн был почти гением в области биологии. Он блестяще окончил университет на год раньше Монка и сразу поступил на медицинский факультет. Они поддерживали отношения, лишь посылая друг другу поздравления к Рождеству. Года за два до того, как Монк получил назначение в Кению, он случайно встретил в Вашингтоне своего друга, который в одиночестве сидел за столиком в ресторане, кого-то, видимо, поджидая. Им удалось поговорить полчаса, пока не появился компаньон Стайна. За это время они сумели обменяться новостями, хотя Монку пришлось солгать, сказав, что он работает на госдепартамент. Стайн стал врачом, специализировался по тропической медицине, получил ученую степень и теперь радовался новому назначению с большими возможностями для исследовательской работы в армейском госпитале Уолтера Рида. Полистав телефонный справочник, Джейсон Монк из своей квартиры в Найроби позвонил ему. На десятый звонок ответил заспанный голос: - Да? - Привет, Норман. Это Джейсон Монк. Последовала пауза. - Прекрасно. Где ты? - В Найроби. - Прекрасно. Найроби. Конечно. И который там теперь час? - Середина дня. - Ну а здесь пять этого чертового утра, и мой будильник поставлен на семь. Я полночи не спал из-за ребенка. Зубы режутся. Ради Бога, ты не мог выбрать другое время, приятель? - Успокойся, Норм. Скажи мне кое-что. Ты когда-нибудь слышал такое слово - "мелиоидозис"? Опять наступила пауза. В голосе Нормана, когда он заговорил снова, не было и следа сонливости. - Почему ты спрашиваешь? Монк рассказал ему. Но не о русском дипломате. Он сказал, что есть мальчик пяти лет, сын одного знакомого. Кажется, мальчик обречен. Он слышал что-то о том, что у дяди Сэма имеется некоторый опыт в изучении именно такой болезни. - Оставь мне твой номер телефона, - сказал Стайн. - Я поговорю кое с кем и перезвоню тебе. Телефон Монка зазвонил только в пять часов дня. - Если... может быть... что-то, - путался в словах врач. - Это нечто совершенно новое, еще в экспериментальной стадии. Мы сделали несколько тестов, результаты кажутся положительными. Пока. Но препарат еще даже не показывали ФДА. Не говоря уже о разрешении на производство. Мы еще не закончили его испытания. То, что описывал Стайн, очевидно, был самый первый антибиотик - сефалоспорин. В конце восьмидесятых он будет выпускаться под названием "сефтазидим". А в то время его обозначали как С 3-1. Сегодня это обычно применяемое при мелиоидозисе лекарство. - Он может дать побочный эффект, - продолжал Стайн. - Мы пока мало что знаем. - А как скоро проявится этот побочный эффект? - спросил Монк. - Понятия не имею. - Послушай, Норм, если ребенок обречен умереть через три недели, то что мы теряем? Стайн тяжело вздохнул: - Не знаю. Это против всех правил. - Клянусь, никто не узнает. Давай, Норм, ради тех девочек, которых я знакомил с тобой. Он услышал хохот, донесшийся из далекого Чеви-Чейза в штате Мэриленд. - Попробуй только расскажи Бекки, и я убью тебя, - сказал Стайн, и в трубке наступила тишина. Спустя сорок восемь часов в посольство на имя Монка прибыла посылка. Ее доставили через международную компанию срочных перевозок. В посылке был термос с сухим льдом. В короткой записке без подписи говорилось, что во льду находятся две ампулы. Монк позвонил в советское посольство и попросил передать второму секретарю Туркину следующее: "Не забудьте, сегодня в шесть мы пьем пиво". Об этом доложили полковнику Кулиеву. - Кто такой этот Монк? - спросил он у Туркина. - Американский дипломат. Он, кажется, разочарован во внешней политике США в Африке. Я пытаюсь разработать его как источник информации. Кулиев удовлетворенно кивнул. Хорошая работа, такие вещи отлично выглядят в отчетах, идущих в Ясенево. В кафе "Торн три" Монк передал посылку. Туркин выглядел испуганным, опасаясь, что кто-то из своих увидит его. В свертке могли быть деньги. - Что это? - спросил он. Монк объяснил. - Может быть, это не поможет, но вреда не будет. Это все, что у нас есть. Русский застыл, холодно глядя на Монка. - А что вы хотите за этот... подарок? - Ему было ясно, что нужно будет заплатить. - Вы говорили правду о своем ребенке? Или играли? - Не играл. На этот раз не играл. Мы всегда играем, такие, как вы и я. Но не сейчас. По правде говоря, Монк уже навел справки в главном госпитале Найроби. Доктор Уинстон Муа в основном подтвердил все факты. "Трудный человек, но и жить трудно в этом мире", - подумал Монк и встал из-за стола. По правилам он должен был выжать из этого человека какую-то информацию, что-нибудь секретное. Но он знал, что история маленького сына не была обманом. Если бы пришлось воспользоваться этой ситуацией, лучше уж мести улицы в Бронксе. - Берите, приятель. Надеюсь, это поможет. Никакой платы. Монк направился к двери, но не успел пройти и полдороги, как его окликнули: - Мистер Монк, вы понимаете по-русски? Монк кивнул: - Немного. - Я так и думал. Тогда вы поймете слово "спасибо". Было около двух часов, когда, выйдя из "Рози О'Грейди", Селия подошла к машине. "Ровер" имел общую систему замков. Когда она отперла дверцу водителя, сработал замок и на дверце со стороны пассажира. Она пристегнула ремень, включила зажигание и почти тронулась с места, как дверца с другой стороны открылась. Она удивленно повернулась. Он стоял рядом, наклонившись к открытой дверце. Потертая армейская шинель, четыре медали на засаленных лентах, прикрепленные к лацкану пиджака, заросший щетиной подбородок. Когда он открыл рот, в нем блеснули три стальных зуба. Он бросил ей на колени папку. Она достаточно хорошо понимала по-русски, чтобы потом повторить его слова: - Пожалуйста, отдайте это господину послу. За пиво. Его вид испугал Селию. Явно это ненормальный - вероятно, шизофреник. Такие люди могут быть опасны. Побледневшая Селия Стоун выехала на улицу, открытая дверца болталась, пока от движения автомобиля не захлопнулась сама. Она сбросила это нелепое прошение - или что это было - с колен на пол к пассажирскому сиденью и поехала в сторону посольства.

Глава 3

Около полудня того самого дня, 16 июля, сидевший в своем кабинете на втором этаже особняка неподалеку от Кисельного бульвара Игорь Комаров связался по внутреннему телефону со своим личным секретарем. - Документ, который я дал вам вчера, вы успели прочитать? - спросил он. - Конечно, господин президент. Блестяще, если мне будет позволено так сказать, - ответил Акопов. Все сотрудники Комарова обращались к нему "господин президент", подразумевая его должность председателя исполнительного комитета Союза патриотических сил. Они были уверены, что и через двенадцать месяцев будут обращаться к нему так же, но с еще большим основанием. - Спасибо, - сказал Комаров. - Теперь верните его мне, пожалуйста. В трубке стало тихо. Акопов встал и подошел к своему вмурованному в стену сейфу. Он знал комбинацию цифр на память и, не задумываясь, повернул диск замка нужные шесть раз. Когда дверка распахнулась, он протянул руку, чтобы взять папку в черном переплете. Но ее там не было. Озадаченный, он стал выкладывать из сейфа документ за документом, папку за папкой. Акопов похолодел от страха, охваченный паникой и одновременно не желая поверить в то, что, очевидно, случилось. Взяв себя в руки, он проделал все сначала. Папки, сваленные на ковре у его ног, он рассортировал и перебрал листок за листком. Черной папки не было. На лбу выступили капельки пота. Он спокойно работал все утро в своем кабинете, убежденный, что накануне, перед тем как уйти, убрал все секретные документы в надежное место. Акопов делал так всегда, он был человеком привычки. От сейфа он перешел к ящикам стола. Ничего. Он осмотрел пол под столом, затем все шкафы и полки. Около часа дня он постучал в дверь кабинета свинца Игоря Комарова, вошел и признался, что не смог найти папку. Человек, который, как считали почти во всем мире, будет следующим Президентом России, личность очень сложная. Невозможно было представить большую противоположность его свергнутому предшественнику Жириновскому, которого он открыто называл шутом. Комаров был среднего роста и телосложения, всегда гладко выбрит, серо-стального цвета волосы аккуратно подстрижены. Наиболее заметные пристрастия: чрезмерная чистоплотность и глубокое отвращение к физическим контактам. В отличие от большинства русских политиков, любящих пить водку, произносить тосты, похлопывать по спине, панибратски обниматься, Комаров требовал от своего окружения соблюдения строгости в одежде и обращении. Он очень редко надевал форму "черной гвардии", и обычно его можно было видеть в двубортном сером костюме и рубашке с галстуком. После нескольких лет политической активности Комарова очень немногие могли сказать, что хорошо с ним знакомы, и никто не осмеливался даже делать вид, что дружит с ним. Никита Иванович Акопов в течение десяти лет состоял при нем в должности личного секретаря, но их отношения остались отношениями хозяина и рабски преданного слуги. И если Ельцин даровал некоторым своим сотрудникам статус дружков по выпивке и теннису, то Комаров, насколько было известно, только одному человеку позволял обращаться к нему по имени и отчеству. Этим человеком был начальник службы безопасности его партии полковник Анатолий Гришин. Как и многие преуспевающие политики, Комаров мог, подобно хамелеону, менять личину, если было нужно. В глазах прессы, в тех редких случаях, когда он удостаивал журналистов личной встречи, он выглядел серьезным государственным деятелем. Перед своими же сторонниками он так преображался, что Акопов не переставал удивляться и восхищаться им. Когда он стоял на трибуне, то бывший педантичный инженер исчезал куда-то, будто его никогда и не было. На его месте появлялся блестящий оратор, фонтан страсти, чародей слова, человек, с безошибочной точностью выражавший надежды, страхи и желания всех людей, их гнев и их фанатизм. Для них он был человеком, олицетворявшим доброту с легким налетом простонародности. Но под этими двумя личинами скрывалась третья, которая и пугала Акопова. Даже слуха о существовании этого третьего человека было достаточно, чтобы держать в страхе окружение - сотрудников, коллег и охранников, что ему и требовалось. Только дважды за десять лет Никита Акопов видел, как дьявольский гнев, кипевший внутри этого человека, вырвался наружу. В других случаях он оказывался свидетелем внутренней борьбы с этим гневом и видел, как вождю удавалось сдерживать его. В тех двух случаях, когда хозяин терял контроль, Акопов видел, как человек, который властвовал над ним, очаровывал его и руководил им, за которым он шел и которого боготворил, превращался в визжащего от ярости истеричного дьявола. Он швырял телефонные аппараты, вазы и все, что попадалось под руку, в дрожащего подчиненного, вызвавшего его недовольство; однажды он довел таким образом одного старшего офицера "черной гвардии" до состояния полного идиотизма. Он изрыгал ругательства, грязнее которых Акопов никогда не слышал, ломал мебель, и был случай, когда его пришлось удерживать, чтобы, избивая жертву, он не совершил убийство. Акопов знал признаки приближения приступа такого гнева у председателя СПС. Лицо Комарова покрывалось смертельной бледностью, его поведение становилось еще более официальным и вежливым, а на скулах вспыхивали ярко-красные пятна. - И вы говорите, что потеряли ее, Никита Иванович? - Не потерял, господин президент. Очевидно, не туда положил. - Этот документ более секретного характера, чем все. с чем вы раньше имели дело. Вы прочитали его и должны понимать почему. - Очень хорошо понимаю, господин президент. - Существует всего три экземпляра. Два - в моем сейфе. Никому, кроме немногих, самых близких мне людей, не будет разрешено увидеть его. Его написал и даже напечатал я сам. Я, Игорь Комаров, действительно напечатал каждую страницу сам, не доверяя секретарю. Вот насколько он секретен. - Очень мудрое решение, господин президент. - И поскольку я считаю...считал вас одним из этих людей, я позволил вам прочитать его. А теперь вы говорите мне, что он потерялся. - Где-то лежит, не туда положил, уверяю вас, господин президент. Комаров не сводил с него своего гипнотизирующего взгляда, способного обратить неверующих в свою веру и нагнать страху на отступников. На скулах побледневшего лица горели два красных пятна. - Когда вы в последний раз видели документ? - Вчера вечером, господин президент. Я задержался, чтобы прочитать его без посторонних. Ушел в восемь часов. Комаров кивнул. Записи в журнале ночной охраны подтвердят или опровергнут слова секретаря. - Вы унесли его с собой. Вопреки моему приказу. - Нет, господин президент, клянусь вам. Я запер его в сейфе. Я никогда бы не оставил секретный документ на столе, а тем более не взял бы с собой. - И сейчас его в сейфе нет? Акопов хотел сглотнуть слюну, но во рту пересохло. - Сколько раз вы подходили к сейфу до того, как я позвонил? - Ни разу, господин президент. Когда вы позвонили, я первый раз подошел к сейфу. - Он был заперт? - Да, как обычно. - Его пытались открыть? - По всей видимости, нет, господин президент. - Вы обыскали комнату? - Сверху донизу, от угла до угла. Не могу понять. Комаров задумался на несколько минут. За его ничего не выражавшим лицом скрывалась всевозрастающая паника. Наконец он позвонил в службу безопасности на первом этаже. - Заприте здание. Никого не впускать и не выпускать. Свяжитесь с полковником Гришиным. Передайте, чтобы он немедленно явился в мой кабинет. Немедленно. Где бы он ни был, что бы ни делал. В течение часа он должен быть здесь. Он снял палец с кнопки селектора и посмотрел на своего бледного, дрожащего помощника. - Идите в свой кабинет. Ни с кем не разговаривайте. Ждите там дальнейших распоряжений. Будучи разумной незамужней и вполне современной молодой женщиной, Селия Стоун уже давно пришла к выводу, что имеет полное право получать удовольствие где и с кем ей нравится. В данный момент ей нравились молодые твердые мускулы Хьюго Грея, приехавшего из Лондона два месяца назад, на полгода позже ее самой. Он занимал должность помощника атташе по культуре, того же ранга, что и она, но был на два года старше ее и тоже свободен. Оба они занимали по маленькой, но удобной квартирке в жилом доме на Кутузовском проспекте, предоставленном британскому посольству для проживания его сотрудников. Квадратное здание имело двор, удобный для стоянки машин, у въезда в который был установлен шлагбаум и пост милиции. Даже в современной России каждый понимал, что все приезды и отъезды регистрируются, но по крайней мере никто не калечил машины. После ленча она вернулась под надежное крылышко посольства на Софийской набережной и написала отчет о своей встрече с журналистом. Большую часть времени они обсуждали смерть президента Черкасова и ее возможные последствия. Она заверила русского журналиста в том, что английский народ испытывает постоянный глубокий интерес к событиям в России, и надеялась, что он ей поверил. Она удостоверится в этом, когда появится его статья. В пять она вернулась в свою квартиру принять ванну и немного отдохнуть. Они договорились с Хьюго пообедать в восемь, после чего она намеревалась вернуться вместе с ним к себе домой. Ей не хотелось долго спать в эту ночь. К четырем часам дня полковник Анатолий Гришин убедился. что пропавшего документа в здании нет. Он сидел в кабинете Игоря Комарова и докладывал ему об этом. За четыре года эти два человека стали взаимозависимы. В 1994 году Гришин завершил свою карьеру во Втором главном управлении КГБ, выйдя в отставку в чине полковника. Он полностью утратил всяческие иллюзии. С тех пор как в 1991 году кончилось правление коммунистов, бывший КГБ, по его мнению, превратился в гроб повапленный. И еще раньше, в сентябре 1991 года, Михаил Горбачев разрушил крупнейший в мире аппарат службы безопасности и раздал его многочисленные подразделения в разные ведомства. Отделение внешней разведки, Первое главное управление, осталось в своей старой штаб-квартире в Ясенево, у самой кольцевой дороги, но было переименовано в Службу внешней разведки, или СВР. Что уже было плохо. Хуже всего было то, что собственное подразделение Гришина, Второе главное управление, до тех пор ответственное за всю внутреннюю безопасность - разоблачение шпионов и подавление диссидентов, - было ослаблено, переименовано в ФСБ, сократило свою численность и превратилось в пародию на прежнюю организацию. Гришин наблюдал за всем этим с омерзением. Русскому народу нужна дисциплина, твердая, а иногда и жестокая дисциплина, и поэтому существовало Второе главное управление, которое ее обеспечивало. Три года он делал вид, что поддерживает реформы, в надежде получить звание генерал-майора, но потом бросил. Через год он возглавил личную охрану Игоря Комарова, а затем стал еще одним членом политбюро старой либерально-демократической партии. Они вместе достигли известности и власти, и впереди их ожидало многое, очень многое. За эти годы Гришин создал для Комарова собственный, исключительно преданный отряд обороны. "черную гвардию", сейчас насчитывающий пять тысяч крепких молодых людей, под его личным командованием. В поддержку гвардии создавалась лига молодых боевиков в количестве двадцати тысяч, подростковое крыло СПС из молодых людей с привитой правильной идеологией, фанатически преданных, и тоже под его командованием. Он был одним из немногих, кто обращался к Комарову по имени и отчеству. - Ты уверен, что здесь, в здании, папки нет? - спросил Комаров. - Не может ее здесь быть, Игорь Алексеевич. За два часа мы практически все разобрали на части. Каждый шкаф, каждый ящик, каждый стол, каждый сейф. Все окна и подоконники проверены, каждый метр территории. Взлома не было. Эксперт из фирмы, изготовившей сейф, только что закончил работу. Сейф не пытались открыть. Или его открыл кто-то, кто знал комбинацию, или папки в нем никогда не было. Вчерашний мусор задержали и проверили. Ничего. Собаки бегали на свободе с семи часов вечера. После семи никто не входил в здание - ночная охрана сменила дневную в шесть, и дневная ушла через десять минут. Акопов находился в своем кабинете до восьми. Вызвали собаковода, дежурившего прошлой ночью. Он клянется, что вчера вечером он придерживал собак три раза, чтобы припозднившиеся сотрудники могли покинуть территорию, и Акопов уехал последним. Записи в журнале подтверждают это. - Итак? - спросил Комаров. - Ошибка либо злой умысел. Обоих ночных охранников вот-вот привезут. Они отвечали за здание после восьми часов, когда уехал Акопов, до прихода дневной смены сегодня утром в шесть. Затем, в течение двух часов, пока не стали около восьми прибывать сотрудники, здесь оставалась только дневная смена охраны. Но они клянутся, что, когда делали первый обход, двери всех кабинетов на этом этаже были заперты. И все работающие здесь сотрудники подтверждают это, включая Акопова. - Твои предположения, Анатолий? - Или Акопов взял папку с собой, случайно или умышленно, или он не запирал ее в сейф и кто-то из ночной смены взял ее. У них есть ключи от всех дверей. - Итак, это Акопов? - Первый подозреваемый - несомненно. Его квартиру обыскали. В его присутствии. Ничего. Я подумал, он мог взять папку с собой, а потом потерять атташе-кейс. Так случилось однажды в министерстве обороны. Я вел расследование. Это не был шпионаж - обычная халатность. Виновного отправили в лагерь. Но у Акопова тот же портфель, с которым он всегда ходит. Это подтвердили три человека. - Так что же, он сделал это умышленно? - Возможно. Но здесь есть проблема. У него было двенадцать часов, чтобы сбежать, а он пришел утром сюда. Почему? Я бы хотел... э-э... подопрашивать его подольше. - Разрешение дано. - А что потом? Игорь Комаров повернулся во вращающемся кресле лицом к окну. Некоторое время он раздумывал. - Акопов был очень хорошим личным секретарем, - наконец произнес он. - Но теперь его необходимо заменить. Меня беспокоит, что он видел документ, содержание которого чрезвычайно секретно. Если его понизить в должности или уволить совсем, он будет чувствовать себя обиженным, а это может ввести его в искушение разгласить то, что ему стало известно. Это было бы огорчительно, очень огорчительно. - Я все понял, - сказал полковник Гришин. В этот момент привезли ничего не понимающих ночных охранников, и Гришин ушел вниз, чтобы допросить их. К девяти вечера помещение охранников в казармах "черной гвардии" за городом обыскали, но не нашли ничего, кроме туалетных принадлежностей, как и ожидалось, и порнографических журналов. В особняке охранников разделили и допрашивали в разных комнатах. Допрос вел лично Гришин. Они явно боялись его, и не без оснований. Репутация его была известна. Гришин орал прямо в ухо допрашиваемому матерщину. Но не это было самым страшным для двух покрывшихся потом людей. Ужас охватил каждого из них, когда он сел рядом и шепотом стал описывать, что ожидает того, кого он уличит во лжи. К восьми у Гришина сложилась полная картина их дежурства накануне ночью. Он узнал, что охранники делали обходы небрежно и нерегулярно; они не отрывались от телевизора - им хотелось узнать подробности смерти президента. И он впервые услышал о присутствии уборщика служебных помещений. Этого человека впустили в десять часов. Как обычно. Через подземный ход. Никто не сопровождал его. Чтобы открыть три двери, требовались оба охранника, потому что один знал комбинацию замка к двери на улицу, второй - к внутренней, и только код замка в двери посередине был известен им обоим. Он узнал, что старик начал уборку с верхнего этажа. Как обычно. Охранники оторвались от телевизора, чтобы открыть кабинеты начальства на втором этаже. Один охранник стоял в дверях личного кабинета господина Комарова, пока уборщик не закончил там свою работу, и снова запер дверь, но когда Зайцев убирал остальные кабинеты второго этажа, оба охранника находились внизу. Как обычно. Итак... уборщик оставался один в кабинете Акопова. И он ушел раньше обычного, перед рассветом. В девять господина Акопова, страшно бледного, увезли из здания. Его увезли на собственной машине, только за рулем сидел малый из "черной гвардии". Другой расположился на заднем сиденье рядом с теперь уже опальным секретарем. Они не поехали к Акопову домой. Машина направилась за город в один из расположенных там лагерей молодых боевиков. К девяти полковник Гришин закончил изучать взятое из отдела кадров личное дело некоего Зайцева Леонида, шестидесяти лет, уборщика служебных помещений. Имелся домашний адрес, но человека ведь могло и не быть дома. Он должен прийти на работу в особняк в десять часов вечера. Он не пришел. В полночь Гришин с тремя черногвардейцами поехал к старику домой. В это время Селия Стоун со счастливой улыбкой скатилась со своего любовника и потянулась за сигаретой. Вообще-то она курила мало, но это был тот самый особый случай. Хьюго Грей, лежа на спине в ее постели, все еще тяжело дышал. Он был крепким молодым человеком, державшим себя в форме при помощи тенниса и плавания, но в предыдущие два часа ему пришлось выложиться как следует. Он не в первый раз задумался, почему Бог устроил так, что аппетит жаждущей любви женщины всегда превосходит возможности мужчины. Это крайне несправедливо. В темноте Селия Стоун с удовольствием затянулась: никотин - это то что надо. Склонившись над любовником, она растрепала его темно-каштановые кудри. - Как, черт побери, ты можешь быть атташе по культуре? - насмешливо спросила она. - Ты не отличишь Тургенева от Лермонтова. - А мне и не надо, - проворчал Грей. - Предполагается, что я должен рассказывать русским о нашей культуре - Шекспире, Бронте и все такое. - И поэтому ты должен ходить на совещания к начальнику отдела? Грей рывком приподнялся и, схватив ее за плечо, прошипел в ухо: - Замолчи, Селия. Здесь могут прослушивать. Обиженная Селия встала с постели и пошла на кухню сварить кофе. Она не понимала, почему Хьюго так задевают ее шутки. Ведь то, чем он занимался в посольстве на самом деле, не было для большинства коллег секретом. И они не ошибались в своих догадках, конечно. В прошлом месяце Хьюго Грей стал третьим и младшим членом московского отделения Интеллидженс сервис. Когда-то, в старое доброе время, в разгар "холодной войны", оно было значительно больше. Но времена меняются, а бюджет сокращается. Находящаяся в состоянии разрухи Россия не представляла теперь значительной угрозы для Запада. Более важным было то, что девяносто процентов секретов стали доступны, и подчас за минимальную плату. Даже в бывшем КГБ появился офицер по связям с прессой. А на другой стороне центра города, в посольстве США, работников ЦРУ едва хватило бы на футбольную команду. Но Хьюго Грей был молод, полон энтузиазма и убежден, что квартиры дипломатов до сих пор прослушиваются. Коммунизм, может быть, и ушел, но рожденная им паранойя процветала. Конечно, он был прав, но агенты ФСБ уже вычислили его и были вполне счастливы. Неизвестно почему названный так, бульвар Энтузиастов - самая ветхая, неприглядная и нищая часть Москвы. Эта улица расположена таким образом, что на нее стекают потоки загрязненного воздуха из цехов химического комбината, на трубах которого установлены фильтры, больше похожие на сетку теннисной ракетки. Поэтому энтузиазм был заметен только среди тех жителей, которым предстояло уехать отсюда. Согласно личному делу, Леонид Зайцев жил со своей дочерью, ее мужем, водителем грузовика, и их ребенком. В половине первого по-летнему теплой ночи, когда к дому подъехала блестящая черная "чайка", ее водитель высунул голову наружу, пытаясь разглядеть грязные таблички с названиями улиц. У зятя, конечно, была другая фамилия, и им пришлось потратить время, чтобы узнать у разбуженного соседа на первом этаже, что нужная семья живет на пятом. Лифт отсутствовал. Четыре человека тяжелым шагом поднялись по лестнице и забарабанили в облупившуюся дверь. Открывшая им женщина, заспанная, с тупым взглядом опухших глаз, выглядела лет на десять старше своих тридцати пяти. Гришин действовал вежливо, но настойчиво. Его люди, оттолкнув женщину, вошли в квартиру и начали обыск. Обыскивать было почти нечего - квартирка была крошечной: две комнаты, вонючая уборная и кухонная ниша за занавеской. Женщина спала на двуспальной кровати со своим шестилетним сыном в одной из комнат. Ребенок проснулся и начал хныкать, а затем, когда кровать перевернули, чтобы убедиться, что под ней никто не прячется, громко заплакал. Открыли и обыскали два жалких фанерных шкафа. В соседней комнате дочь Зайцева беспомощно показала на стоящую у стены раскладушку, на которой обычно спал ее отец, и объяснила, что ее муж уже два дня как уехал в Минск. Разрыдавшись (ребенок последовал ее примеру), она сообщила, что отец накануне не вернулся утром с работы. Она беспокоилась, но не заявила о его исчезновении. Подумала - может быть, заснул где-нибудь на скамейке в парке. Оказалось достаточно десяти минут, чтобы убедиться, что в квартире никто не прячется. Гришину было ясно, что женщина слишком напугана и к тому же глупа, чтобы лгать. Через полчаса они уехали. Гришин приказал не возвращаться в центр Москвы, а ехать за город, где в лагере, в сорока километрах от Москвы, держали Акопова. И до утра он сам допрашивал несчастного секретаря. Перед рассветом тот, рыдая, признался, что мог оставить этот важный документ на столе. Такого с ним никогда не случалось. Он никак не мог понять, как он забыл запереть его в сейфе. Акопов молил о прощении. Гришин кивал и похлопывал его по спине. Выйдя из казармы, он подозвал одного из своих самых верных помощников. - День будет душным и жарким. Наш друг сильно расстроен. Думаю, купание на восходе солнца ему не повредит. - И поехал обратно в город. Если роковая папка осталась на столе Акопова, рассуждал Гришин, то ее мог по ошибке выбросить уборщик. Или взять с собой. Первое не подходит. Мусор из штаб-квартиры партии всегда сохраняется несколько дней, до тех пор пока его не сожгут при свидетелях. Бумаги из мусора за прошлый вечер тщательно перебрали, лист за листом. Ничего. Итак, унес с собой уборщик. Почему полуграмотный старик сделал это, зачем ему могла понадобиться эта папка, Гришин не мог себе представить. Только старик может это объяснить. И он объяснит. Прежде чем нормальные люди сели завтракать, он отправил своих людей, всех в штатской одежде, на улицы Москвы на поиски старика в потертой солдатской шинели. У него не нашлось фотографии, но словесный портрет был подробным и точным. Однако задача оказалась непростой даже для сыщиков полковника Гришина. Если, как подозревал Гришин, Зайцев теперь живет на улице, придется проверять каждого бродягу, которых великое множество. Но лишь у одного из них три стальных зуба и папка в черном переплете. И он, и папка нужны немедленно. Озадаченные, но послушные гвардейцы, несмотря на жаркий день, тщательно прочесывали Москву.

Лэнглн, декабрь 1983 года

Джейсон Монк встал из-за стола, потянулся и решил спуститься в буфет. Месяц назад, когда он вернулся из Найроби, ему сообщили, что его служебные донесения оценены как хорошие. а в некоторых случаях - как в высшей степени хорошие. Повышение по службе рассматривается, а начальник африканского отдела доволен, но сожалеет, что потеряет его. По прибытии Монк узнал, что записан на курс испанского языка, который начнется сразу после рождественских каникул. Испанский будет его третьим языком, но он откроет перед Монком двери латиноамериканского отдела. Южная Америка представляла собой обширную территорию, имеющую большое значение не только потому, что находилась по соседству и под влиянием США, как предписывала "доктрина Монро", но и потому, что являлась наипервейшей целью советского блока, который нацелился на нее как на плацдарм для восстаний, подрывной деятельности и коммунистической революции. КГБ проводил большую операцию к югу от Рио-Гранде. которую ЦРУ решительно намеревалось пресечь. В тридцать три года для Монка Южная Америка была хорошей ступенькой в его карьере. Он помешивал кофе, когда почувствовал, что кто-то остановился у его столика. - Великолепный загар, - произнес голос. Монк поднял глаза. Он узнал человека, который, улыбаясь, смотрел на него. Он поднялся, но человек жестом удержал его - милость аристократа к простолюдину. Монк удивился. Он знал, что заговоривший с ним был одним из главных людей в оперативном управлении, потому что кто-то показал на него Монку в коридоре как на вновь назначенного начальника советского отдела группы контрразведки в советско-восточноевропейском отделении. Что поразило Монка, так это его невзрачная внешность. Они были почти одного роста, на два дюйма ниже шести футов, но человек, подошедший к Монку, будучи старше всего на девять лет, выглядел очень плохо. Монк заметил сальные, зализанные назад волосы, густые усы, закрывающие верхнюю губу слабого, тщеславного рта, совиные близорукие глаза. - Три года в Кении, - сказал Монк, чтобы объяснить свой загар. - Снова в продуваемый ветрами Вашингтон, а? - произнес человек. Внутренняя антенна Монка улавливала недобрые флюиды. В глазах собеседника таилась насмешка. Казалось, они говорили: "А я намного умнее тебя. Я и в самом деле очень умный". - Да, сэр, - ответил Монк. К нему протянулась рука с потемневшими от никотина пальцами. Монк заметил это. а также красные прожилки на кончике носа, что часто выдает большого пьяницу. Он встал и одарил собеседника улыбкой, которую девушки из машбюро называли между собой "сумасшедшей". - А вы, должно быть... - начал человек. - Монк. Джейсон Монк. - Приятно познакомиться, Джейсон. Я - Олдрич Эймс. Обычно сотрудники посольства не работали в субботу, тем более в жаркий летний день, когда могли бы провести уик-энд за городом, но смерть Президента России создала кучу лишней работы, и пришлось потрудиться в выходной. Если бы машина Хьюго Грея завелась в то утро, многие люди, умершие вскоре, остались бы живы, а мир пошел бы другой дорогой. Но свечи зажигания подчиняются своим законам. После отчаянных попыток завести мотор Грей побежал за подъезжавшим к барьеру красным "ровером" и постучал по стеклу. Селия Стоун распахнула дверцу. Он сел рядом, машина выехала на Кутузовский проспект и направилась мимо гостиницы "Украина" в сторону Арбата и Кремля. На полу под ногами у него что-то зашуршало. Он нагнулся и опустил руку. - Твой договор на акции "Известий"? - спросил он. Она скосила глаза и узнала папку, которую он держал в руках. - О Господи, я собиралась выбросить ее вчера. Какой-то сумасшедший старик бросил ее в машину. Напугал меня до смерти. - Еще одно прошение, - заметил Грей. - Конца им нет. Обычно просят визу, конечно. - Он раскрыл черную обложку и посмотрел на титульный лист. - Нет. это больше о политике. - Прекрасно. Я - мистер Псих, а вот мой план спасения мира. Просто передайте его послу. - Он так сказал? "Передайте его послу"? - Ага, так, и еще - "спасибо за пиво". - Какое пиво? - Откуда я знаю? Это был псих. Грей прочитал первую страницу и перелистал еще несколько. Он становился все серьезнее. - Это политика, - сказал он. - Своего рода манифест. - Ты его хочешь - ты его имеешь, - сказала Селия. Позади остался Александровский сад, и они повернули на Большой Каменный мост. Хьюго Грей собирался бегло просмотреть неожиданный подарок и затем спокойно выбросить его в мусорную корзину. Но, прочитав десяток страниц, Грей решил попросить о встрече с начальником отделения - проницательным шотландцем с острым умом. Кабинет начальника ежедневно проверялся на наличие "жучков", но действительно секретные совещания проводились всегда в "пузыре". Это странное сооружение представляло собой помещение для совещаний, подвешенное на прочных балках таким образом, что его со всех сторон окружало пустое пространство. Регулярно проверяемый внутри и снаружи, "пузырь" считался недосягаемым для вражеской разведки. Грей не чувствовал достаточной уверенности, чтобы просить о встрече в "пузыре". - Ну что, парень? - сказал начальник. - Послушайте, Джок. Не знаю, не отнимаю ли я у вас напрасно время... Скорее всего именно так. Прошу прощения. Но вчера произошло нечто странное. Какой-то старик бросил это в машину Селии Стоун. Вы ее знаете? Эта девушка - помощник пресс-атташе. Может быть, тут ничего нет... Он замялся. Начальник разглядывал его поверх полусфер своих очков. - Бросил ей в машину? - тихо повторил он. - Она так говорит. Просто распахнул дверцу, бросил это внутрь, попросил передать послу и ушел. Начальник отделения протянул руку за черной папкой, на которой отпечатались подошвы Грея. - Что за человек? - спросил он. - Старый, оборванный, заросший щетиной. Похож на бродягу. Напугал ее до смерти. - Возможно, прошение?.. - Она так и подумала. Собиралась выбросить. Но сегодня утром она подвозила меня. И я прочитал кое-что по дороге. Это больше похоже на политику. Внутри на титульном листе стоит печать с логотипом СПС. Воспринимается так, словно написано Игорем Комаровым. - Будущим президентом? Странно. Ладно, оставь ее мне. - Спасибо, Джок, - сказал, поднимаясь, Грей. В британской Интеллидженс сервис поощрялось дружеское обращение по именам между младшими и старшими чиновниками. Считалось, что это создает чувство товарищества, принадлежности к одной семье, укрепляя понятие "мы и они", психологию, свойственную всем профессионалам этого странного ремесла. И только к одному шефу обращались "шеф" или "сэр". Грей уже подошел к выходу и взялся за ручку двери, когда начальник остановил его. - Маленькое дельце, парень. В советские времена дома строили халтурно, и стены делали тонкие. Они и теперь тонкие. Сегодня наш третий секретарь торгового представителя явился с красными от бессонницы глазами. К счастью, его благородная жена сейчас в Англии. В следующий раз не могли бы вы с восхитительной мисс Стоун вести себя капельку потише? Хьюго Грей, красный, как кремлевские стены, вышел из комнаты. Начальник отделения отложил черную папку в сторону. Ему предстоял тяжелый день, и к одиннадцати его ожидал посол. Его превосходительство был занятым человеком и не желал, чтобы у него отнимали время на какие-то бумажки, подброшенные бродягами в служебную машину. И только ночью, задержавшись допоздна в своем кабинете, старший разведчик прочитал документ, который впоследствии станет известен под названием "Черный манифест".

Мадрид, август 1984 года

До ноября 1986 года индийское посольство в Мадриде располагалось в красивом здании начала века, на Калье-Веласкес, 93. В День независимости в 1984 году индийский посол по традиции давал большой прием для ведущих членов испанского правительства и дипломатического корпуса. Как всегда, 15 августа. Из-за страшной жары, царившей в Мадриде в этом месяце, а также потому, что август обычно является временем правительственных, парламентских и дипломатических каникул, многие важные персоны находились далеко от столицы и их представляли чиновники рангом пониже. С точки зрения посла, это было достойно сожаления, но индусы едва ли могли изменить дату своего Дня независимости. Американцев представлял поверенный в делах и сопровождавший его второй торговый секретарь, некий Джейсон Монк. Начальник отделения ЦРУ посольства отсутствовал, и Монк, заменивший его в отделении, замещал его и здесь. Это был удачный для Монка год. Он с отличием окончил курсы испанского языка и получил повышение с Джи-эс-12 до Джи-эс-13. Государственный правительственный реестр должностей (Джи-эс) мало что значил для частного сектора, потому что это были тарифы для государственных служащих, но внутри ЦРУ это указывало не только на зарплату, но и на ранг, престижность и успехи в продвижении по службе. Более того, при перетасовке высших чинов директор ЦРУ Уильям Кейси назначил нового заместителя директора по оперативной работе вместо Джона Стайна. Заместитель директора по оперативной работе является руководителем всей разведывательной деятельности управления, и ему подчиняется каждый действующий агент. Этим новым заместителем оказался человек, открывший и завербовавший Монка, - Кэри Джордан. И наконец, по окончании испанского курса Монк получил назначение не в отдел Латинской Америки, а в отдел Западной Европы, где имелась всего одна испаноговорящая страна - Испания. Не то чтобы Испания была враждебной территорией - совсем наоборот. Но для холостого тридцатичетырехлетнего офицера ЦРУ великолепие испанской столицы затмевало Тегусигальпу. Благодаря добрым отношениям между Соединенными Штатами и их испанским союзником большая часть работы агентов ЦРУ состояла не из шпионажа в Испании, а из сотрудничества с местной контрразведкой и слежки за большими советскими и восточноевропейскими колониями дипломатов, в которых засело множество агентов противника. Всего за два месяца Монк сумел завязать дружеские отношения с испанским управлением внутренних дел, большинство старших офицеров которого служили еще во времена Франке и были ярыми антикоммунистами. Испытывая трудности с произношением имени "Джейсон", которое звучало по-испански как "Хасон", они прозвали молодого американца Эль Рубио, "рыжий", и полюбили его. Монк умел нравиться людям. Было жарко, прием проходил по заведенному порядку; группы людей медленно перемещались по саду, пили шампанское, купленное на деньги индийского правительства, уже через десять секунд нагревавшееся в руке, и вели вежливые, но бессодержательные беседы, говоря совсем не то, что думали. Монк, сочтя, что он выполнил свой долг перед дядей Сэмом, уже собирался уходить, когда заметил знакомое лицо. Пробравшись через толпу, он оказался позади этого человека и подождал, пока темно-серый костюм не закончит беседу с дамой в сари и не останется на секунду один. Стоя у него за спиной, Монк произнес по-русски: - Итак, друг мой, что произошло с вашим сыном? Человек замер, затем повернулся. И на его лице появилась улыбка. - Спасибо, - сказал Николай Туркин, - он поправился. Он здоров и чувствует себя хорошо. - Я рад, - ответил Монк. - И судя по всему, ваша карьера не пострадала. Туркин кивнул. Принять от врага подарок считалось серьезным проступком, и если бы он доложил об этом, он никогда бы больше не выехал за пределы СССР. Но он был вынужден отдать себя на милость профессору Глазунову. У старого доктора тоже был сын, и в душе он считал, что его страна должна сотрудничать в вопросах медицины с лучшими научно-исследовательскими центрами всего мира. Он решил не доносить на молодого офицера и со скромным видом принимал восторженные поздравления коллег по случаю чудесного излечения мальчика. - Слава Богу, нет, но висела на волоске, - ответил Туркин. - Давайте поужинаем вместе, - предложил Монк. Русский насторожился. Монк шутливо поднял руки, как бы сдаваясь. - Никакой "ямы", обещаю. Туркин расслабился. Они оба прекрасно понимали друг друга. То, что Монк говорит на безупречном русском языке, доказывало, что он, по всей видимости, только числится в торговом отделе американского посольства. А Монк знал, что Туркин работает в КГБ, вероятно, в зарубежной контрразведке, на что указывало его свободное общение с американцами. Слово, произнесенное Монком, раскрывало карты, но то, что он произнес его как шутку, указывало на предложение перемирия в "холодной войне". "Яма", или "холодная яма", - термин, обычно применяемый, когда агент одной разведки предлагает агенту другой стороны сменить команду. Через три дня вечером они пришли, каждый отдельно, на узкую улочку в старом квартале Мадрида - Калле-де-лос-Чучилльерос, улицу Точильщиков ножей. Посередине этой улочки, скорее переулка, находится темная деревянная дверь, за которой ступени ведут вниз, в подвал с кирпичными арками, где когда-то, еще в средние века, был винный склад. Уже много лет здесь подавали традиционные испанские блюда. Старинные арки образовывали ниши, в каждой из которых стоял стол, и в одной из них и расположился со своим гостем Монк. Еда была превосходной. Монк заказал бутылку "Маркес де Рискаль". Соблюдая вежливость, они не говорили о деле, а обсуждали жен и детей. Монк признался, что у него нет семьи. Маленький Юрий уже ходил в школу, а сейчас остался с бабушкой и дедушкой на каникулы. Вино выпили. Принесли вторую бутылку. Монк сначала не понимал, что за учтивыми манерами Тур-кина кипит гнев: не против американцев, а против системы, которая чуть не убила его сына. Вторая бутылка "Маркеса" была выпита почти до дна, когда он неожиданно спросил: - Вы довольны, что работаете на ЦРУ? ""Яма"? - подумал Монк. - Неужели этот идиот пытается завербовать меня?" - Вполне доволен, - небрежно сказал он. Разливая вино, он смотрел на бутылку, а не на русского. - Если у вас возникают проблемы, вам помогают ваши люди? Монк продолжал смотреть на льющееся вино, его рука не дрогнула. - Конечно. Наши люди сделают все возможное ради вас, если вам требуется помощь. Это входит в наш кодекс. - Должно быть, хорошо работать на людей, которые так свободны, - заметил Туркин. Монк наконец поставил бутылку и посмотрел на Туркина. Он обещал ему, что "ямы" не будет, но русский устроил ее для себя сам. - Почему бы и нет? Послушайте, друг мой, система, на которую работаете вы, изменится. И теперь уже скоро. Мы поможем ей измениться быстрее. Юрий вырастет и будет жить как свободный человек. Андропов умер, несмотря на медикаменты из Лондона. Его сменил другой старец - Константин Черненко, которого приходилось поддерживать под мышки. Но шли слухи, что в Кремле пахнуло свежим ветром, появился более молодой Горбачев. Когда принесли кофе, Туркин был завербован: он остается "на месте", в самом сердце КГБ, но работать будет на ЦРУ. Монку повезло, что его начальник, шеф отделения, уехал в отпуск. Будь он на месте, Монку пришлось бы передать Туркина в другие руки. Вместо этого ему самому выпало зашифровывать сверхсекретное сообщение в Лэнгли о состоявшейся вербовке. Безусловно, вначале оно было встречено со скептицизмом. Майор контрразведки, из самого центра КГБ, представлял собой ценную добычу. До конца лета, тайно встречаясь в разных концах Мадрида, Монк многое узнал о своем русском сверстнике. Родился в Омске, Западная Сибирь, в 1951 году, сын инженера, работавшего в военной промышленности. В восемнадцать лет Туркин не сумел поступить в университет, как ему хотелось, и пошел в армию. Его зачислили в пограничные войска, номинально находившиеся в ведении КГБ. Там его заметили и направили в училище имени Дзержинского на факультет контрразведки, где он выучил английский. Учился он блестяще. В составе небольшой группы его перевели в подготовительный центр внешней разведки КГБ, престижный институт. Как и Монк по другую сторону земного шара, он был отмечен как в высшей степени перспективный курсант. По окончании с отличием Туркину разрешили работать в управлении "К" Первого главного управления - контрразведке - в рамках службы сбора информации. Когда Туркину исполнилось двадцать семь лет, в 1978 году, он женился, и в том же году у него родился сын Юрий. В 1982 году он получил свое первое назначение за границу, в Найроби; его основным заданием было попытаться проникнуть в отделение ЦРУ в Кении и вербовать агентов. Его работа там завершилась раньше срока из-за болезни сына. В октябре 1984 года Туркин передал свой первый пакет для ЦРУ. Зная, что введена совершенно новая система связи, Монк доставил пакет в Лэнгли сам. Это оказался настоящий динамит. Туркин взорвал почти всю оперативную сеть КГБ в Испании. Чтобы не "засветить" свой источник информации, американцы передавали материал испанцам по частям, стараясь, чтобы каждый арест агентов, шпионивших для Москвы, казался случайной удачей или результатом хорошей работы испанских сыщиков. И каждый раз КГБ получал возможность узнать через Туркина, что агент сам допустил глупую ошибку, приведшую к провалу. Москва ничего не подозревала, хотя потеряла всю иберийскую оперативную сеть. За три года пребывания в Мадриде Туркин вырос до помощника резидента и, таким образом, получил доступ почти ко всем материалам. В 1987 году его перевели в Москву, через год он возглавил отделение управления "К" - части огромного аппарата КГБ в Восточной Германии и оставался там до окончательного ухода советских войск в 1990 году после паления Берлинской стены. И все это время, несмотря на то что он передавал сотни записок и пакетов через тайники и условные места, он всегда настаивал, что будет иметь дело только с одним человеком, его другом за Берлинской стеной, - Джейсоном Монком. Такая договоренность была необычной. За шесть лет работы большинство шпионов меняют по нескольку руководителей, или "кураторов", но Туркин настаивал, и Лэнгли пришлось примириться. Когда осенью 1986 года Монк вернулся в Лэнгли, его вызвал к себе в кабинет Кэри Джордан. - Я видел материалы, - сказал новый заместитель директора по оперативной работе. - Хорошо. Мы думали, он может оказаться двойным агентом, но все испанские агенты, выданные им, - класса А. Твой человек на уровне. Хорошая работа. - Монк кивнул в знак признательности. - Есть еще один вопрос, - продолжал Джордан. - Я начал играть в эти игры не пять минут назад. Твой доклад о вербовке вполне удовлетворителен, но тут есть что-то еще, не так ли? Каковы истинные причины его добровольного перехода? Монк рассказал заместителю директора то, чего не было в его докладной, - о болезни сына Туркина в Найроби и лекарствах из госпиталя Уолтера Рида. - Мне следует выгнать тебя, - произнес наконец Джордан. Он встал и подошел кокну. В лесу по берегам Потомака сияли красные и золотые, готовые упасть на землю листья буковых деревьев и берез. - Господи, - сказал он через несколько минут, - я не знаю ни одного человека в управлении, который бы дал ему уйти, не требуя услуги за эти медикаменты. Ты мог бы и не увидеть его никогда больше. Мадрид - счастливая случайность. Знаешь, что говорил Наполеон о генералах? - Нет, сэр. - Он сказал: "Меня не интересует, хорошие ли они генералы, мне нужны генералы удачливые". Ты ведешь себя не по правилам, но тебе везет. Знаешь, нам придется перевести твоего человека в отдел СВ. На самом верху ЦРУ стоял директор. Ему подчинялись два основных управления - разведывательное и оперативное. Первое, возглавляемое заместителем директора, занималось сбором и анализом огромного количества необработанной информации, поступающей к ним, и переработкой ее в информационные обзоры, которые рассылались в Белый дом, Совет национальной безопасности, Государственный департамент и Пентагон. Сбор информации осуществлялся оперативным управлением во главе с другим заместителем директора. Оперативное управление подразделялось на отделы по географическому признаку - Латинской Америки, Ближнего Востока, Юго-Восточной Азии и так далее. Но в течение сорока лет "холодной войны" и до падения коммунизма ключевым отделом считался Советско-Восточноевропейский, известный как СВ. Сотрудники других отделов часто возмущались, поскольку, несмотря на то что они вели и завербовывали ценного советского информатора, к примеру, в Боготе или Джакарте, после вербовки его забирали под контроль отдела СВ, который занимался им и далее. Логика начальства заключалась в предположении, что завербованного все равно рано или поздно переведут из Боготы или Джакарты обратно в СССР. Поскольку Советский Союз являлся главным противником, отдел СВ занимал в оперативном управлении положение звезды экрана. В него старались попасть. И даже Монк, специализировавшийся по России в колледже и в течение нескольких лет изучавший советские публикации в секретных помещениях, работал все равно не в СВ, а в африканском отделе и даже после этого был направлен в Западную Европу. - Да, сэр. - Хочешь перейти вместе с ним? Монк воспрянул духом. - Да, сэр. Пожалуйста. - О'кей, ты его нашел, ты его завербовал - ты его ведешь. В течение недели Монка перевели в отдел СВ. Ему поручили вести майора Николая Ильича Туркина из КГБ. Он больше не жил в Мадриде, но приезжал, тайно встречаясь с Туркиным на пикниках высоко в горах Сьерра-де-Гвадаррамы, где они могли говорить обо всем: о пришедшем к власти Горбачеве и двойной программе перестройки, о том, что гласность начала ослаблять ограничения. Монк был этому рад, так как видел в Туркине не только агента, но и друга. Еще до 1984 года ЦРУ начало превращаться - а некоторые говорили, что уже превратилось, - в огромную скрипучую бюрократическую машину, занимавшуюся больше бумажной работой, чем чистым сбором информации. Монк ненавидел бюрократию и с презрением относился к бумажной работе, он был убежден: то, что записано, всегда можно украсть или скопировать. В сверхсекретном центре отдела СВ хранились файлы 301, в которых содержались данные о каждом советском агенте, работающем на дядю Сэма. В ту осень Монк "забыл" внести данные на майора Туркина, имеющего кодовое имя "Лайсандер", в файлы 301. Джок Макдоналд, шеф отделения британской разведки в Москве, 17 июля присутствовал на обеде, от которого нельзя было отказаться. Он на минуту вернулся в свой кабинет, чтобы оставить заметки, сделанные за обедом, - Макдоналд никогда не верил, что в его квартиру не смогут забраться воры, - и ему на глаза попалась папка в черном переплете. Он рассеянно открыл ее и начал читать. Текст был напечатан на машинке и, конечно, по-русски, но Макдоналд владел русским, как родным. Он так и не вернулся домой в ту ночь. В полночь он позвонил жене и предупредил ее, а потом снова занялся чтением. Там было страниц сорок, текст разделен на двадцать глав. Он прочитал главы, посвященные восстановлению однопартийного государства и реконсервации сети трудовых лагерей для диссидентов и прочих нежелательных элементов. Он внимательно прочитал те части, в которых говорилось об окончательном решении проблемы, в частности, еврейского сообщества, чеченцев и прочих расовых меньшинств. Он изучал страницы, посвященные пакту о ненападении с Польшей как с буферным государством на западной границе и новому покорению Белоруссии, прибалтийских государств, а также южных республик бывшего Советского Союза - Украины, Грузии, Армении и Молдовы. Он торопливо проглатывал параграфы о восстановлении ядерного арсенала и нацеливании его на окружающих врагов. Он сосредоточенно изучал страницы, описывающие участь Русской Православной Церкви и всех остальных религиозных конфессий. Согласно этому манифесту, опозоренная и униженная армия, сейчас предающаяся мрачным раздумьям в своих палатках, будет перевооружена и оснащена, но не для обороны, а для новых завоеваний. Население возвращенных республик будет работать как при крепостном праве, производя продукты для русских хозяев. Контроль над ними будет осуществляться этническими русскими. проживающими на этих территориях, под эгидой главного правителя из Москвы. Государственная дисциплина будет обеспечиваться "черной гвардией", численность которой возрастет до двухсот тысяч человек. Они также будут подвергать специальной обработке антиобщественные элементы - либералов, журналистов, священников, геев и евреев. Документ также обещал дать ответ на загадку, мучившую Макдоналда и других людей: где кроется источник неограниченных финансовых средств Союза патриотических сил? После событий 1990 года криминальный мир России представлял собой огромную сеть различных банд, которые поначалу вели жестокие войны за сферы влияния, оставляя на улицах десятки убитых бандитов. С 1995 года началась тенденция к объединению. К. 1999 году территория от западной границы России до Урала принадлежала четырем крупным криминальным консорциумам; самый мощный из них назывался "Долгорукий" и обосновался в Москве. Если можно было верить документу, лежащему перед Макдоналдом, то именно эти криминальные группировки финансировали СПС, рассчитывая в будущем на вознаграждение, уничтожение всех остальных банд и поддержание собственного главенствующего положения. В пять часов утра, перечитав документ в пятый раз, Джок Макдоналд закрыл "Черный манифест". Он откинулся на спинку кресла и уставился в потолок. Он давно отказался от курения, но сейчас ему хотелось затянуться. Наконец он поднялся, запер документ в сейф и вышел из посольства. В полутьме, стоя на набережной, он смотрел через реку на кремлевские стены, в тени которых сорок восемь часов назад, глядя на посольство, сидел старик в потертой шинели. Считается, что шпионы не религиозные люди, но внешность и профессия могут быть обманчивы. В горной Шотландии у аристократии существует древняя традиция глубокой приверженности к католической вере. В 1745 году эрлы и бароны вместе с членами своих кланов встали под знамена Красавчика, принца Чарли, католика, чтобы через год быть разбитыми на поле брани под Каллоденом. Шеф отделения происходил из мест. где придерживались этой традиции. Его отец был Макдоналдом из Фассфернов, а мать, отпрыск дома Фрейзера Ловатского, воспитала его в этой вере. Он двинулся вперед. Вниз по набережной к Большому Каменному мосту, через него к собору Василия Блаженного. Он обогнул здание с луковками-куполами и направился через просыпающийся центр города к Новой площади. Проходя Новую площадь, он заметил, как начали образовываться первые ранние очереди у кухонь с бесплатным супом. Одна стояла как раз за площадью, где когда-то царствовал Центральный Комитет Коммунистической партии Советского Союза. Несколько иностранных благотворительных организаций участвовали в оказании помощи России, как и Организация Объединенных Наций, но на менее официальной основе; Запад жертвовал России так же щедро, как ранее румынским приютам и боснийским беженцам. Но задача оказалась трудновыполнимой, потому что обездоленные шли в столицу со всей страны, их хватала, изгоняла милиция, но они появлялись снова, к ним присоединялись все новые и новые несчастные. Они стояли в предрассветной полутьме, старые и оборванные, женщины с младенцами на руках, крестьяне, не изменившиеся с времен Потемкина - столь же покорные и терпеливые. В конце июля погода достаточно теплая, чтобы выжить. Но когда наступала зима, эти русские жгучие морозы... В предыдущем январе было плохо, а что касается будущего... Подумав об этом, Джок Макдоналд покачал головой и пошел дальше. Его путь привел к Лубянской площади, которая раньше называлась площадью Дзержинского. Здесь многие десятилетия простояла статуя Железного Феликса, ленинского сподвижника, впервые раскрутившего маховик террора ЧК. В дальнем конце площади располагалась громадная серо-коричневая глыба здания, известного просто как КГБ. Позади здания КГБ находится пресловутая Лубянская тюрьма, где выбивалось бессчетное множество признаний и совершались казни. Позади тюрьмы есть две улицы. Большая Лубянка и Малая. Макдоналд направился на последнюю. На Малой Лубянке находится церковь Святого Людовика, куда ходят молиться многие дипломаты и немногочисленные русские католики. В двухстах метрах отсюда, невидимые за зданием КГБ, на широких ступенях гигантского магазина "Детский мир", спали несколько бродяг. Двое крепких мужчин, одетых в джинсы и кожаные куртки, подошли к входу в магазин и начали переворачивать спящих. На одном бездомном была старая военная шинель с несколькими медалями, прикрепленными к отвороту. Мужчины насторожились и снова наклонились над ним, чтобы, тряхнув, разбудить. - Тебя зовут Зайцев? - резко спросил один из них. Старик кивнул. Другой, выхватив из кармана радиотелефон, нажал несколько цифр и что-то сказал. Через пять минут к тротуару подкатил "москвич". Два человека подтащили старика к автомобилю и бросили его на заднее сиденье, затем забрались в машину сами. Прежде чем его затолкали на сиденье, старик попытался что-то сказать, и во рту у него блеснули стальные зубы. Машина помчалась вокруг площади, обогнула прекрасное здание, которое, прежде чем стать домом ужасов, было Всероссийской страховой компанией, и с ревом пронеслась по Малой Лубянке мимо стоявшего на тротуаре британского дипломата. Макдоналд, которого впустил в церковь заспанный ризничий, прошел вдоль прохода и опустился на колени перед алтарем. Он взглянул вверх, а фигура распятого Христа смотрела вниз на него. Молитва человека - очень личная вещь, но вот о чем молился Джок Макдоналд: "Дорогой Бог, я прошу тебя, пусть это будет фальшивкой. Ибо, если это не фальшивка, огромное черное зло снизойдет на нас".

Глава 4

Джок Макдоналд уже сидел за своим столом, когда начали появляться сотрудники посольства. Он не спал ночь, но по нему это трудно было заметить. Будучи щепетильным в отношении внешнего вида, он умылся и побрился в ванной для сотрудников на первом этаже и надел чистую рубашку, лежавшую в его столе. Помощника Макдоналда Брюса "Грейси" Филдса разбудил телефонный звонок: ему велели явиться на работу к девяти часам. Хьюго Грей, спавший уже в своей постели, получил такой же приказ. В восемь Макдоналд попросил сотрудников службы безопасности, бывших старших армейских сержантов, подготовить "пузырь" для совещания в девять пятнадцать. - Дело заключается в том, - объяснил Макдоналд своим коллегам, после того как они собрались в назначенное время, - что вчера ко мне поступил документ. Нет необходимости знакомить вас с его содержанием. Достаточно сказать, что, если это фальшивка или розыгрыш, мы просто теряем время. Если он подлинный, а я этого пока не знаю, то может оказаться важной информацией. Хьюго, расскажи "Грейси", с чего все началось. Грей выложил все, что знал из рассказа Селии Стоун. - Если б я жил в совершенном мире, - сказал Макдоналд, употребив свое любимое выражение, вызвавшее у молодых людей улыбку, которую они постарались скрыть, - я бы захотел выяснить: кто этот старик, каким образом к нему попал документ, который, возможно, является в высшей степени засекреченным, и почему он выбрал эту машину, чтобы положить его туда? Знал ли он Селию Стоун? Знал ли он, что это машина из посольства? А если знал, то почему нам? Между прочим, есть в посольстве кто-нибудь, умеющий рисовать? - Рисовать? - переспросил Филдс. - Чтобы создать картинку, портрет. - Кажется, чья-то жена дает уроки рисования, - сказал Филдс. - Раньше работала в Лондоне иллюстратором детских книг. Замужем за кем-то из канцелярии. - Проверить. Если это так, сведи эту женщину с Селией Стоун. А пока я поговорю с Селией сам. Еще два вопроса. Наш приятель может появиться снова, попытаться заговорить с кем-то из нас, болтаться около посольства. Я попрошу капрала Мидоуза и сержанта Рейнолдса следить за главными воротами. Если они заметят его, то обратятся к вам. Постарайтесь завести его в дом на чашку чая. И второе: он может попытаться повторить свои фокусы еще где-нибудь, и его арестуют. "Грейси", нет ли у тебя кого-нибудь в милиции? Филдс кивнул. Из них троих он дольше всех работал в Москве и по приезде получил в наследство ряд незначительных информаторов в разных концах города, а нескольких нашел сам. - Инспектор Новиков. Он работает в отделе убийств в главном здании МУРа на Петровке. Иногда бывает полезен. - Поговори с ним, - сказал Макдоналд. - Ни слова о документах, брошенных в машину. Просто скажи, какой-то старый чудак пристает к нашим сотрудникам на улице, требуя, чтобы его принял посол. Нас это не очень беспокоит, но нам бы хотелось попросить его оставить нас в покое. Покажи ему портрет, если он у нас будет, но не отдавай насовсем. Когда ваша следующая встреча? - У нас нет расписания, - ответил Филдс. - Я звоню ему из уличного автомата. - О'кей, посмотри, не сможет ли он помочь. А я тем временем слетаю в Лондон на пару дней. "Грейси", ты остаешься на посту. Приехавшую Селию Стоун встретили в холле, и она несколько удивилась, когда ее попросили пройти к Макдоналду, но не в его кабинет, а в конференц-зал "А". Она не знала, что эта комната защищена от прослушивания. Макдоналд был очень любезен и проговорил с ней около часа. Он замечал каждую деталь, а она поверила его рассказу о том, что старик преследовал и других сотрудников своими требованиями встречи с послом. Не согласится ли она помочь составить портрет этого старого бродяги? Конечно, она попробует. В сопровождении Хьюго Грея она провела весь обеденный перерыв с женой помощника начальника канцелярии, которая сделала портрет бродяги углем и карандашом, подчеркнув серебряным маркировочным фломастером три стальных зуба. Когда набросок был закончен, Селия кивнула и сказала: - Это он. После ленча Джок Макдоналд велел капралу Мидоузу взять оружие и ехать с ним в аэропорт Шереметьево. Он не думал, что его остановят по дороге, но все же существовала вероятность, что законные владельцы документа, лежащего в его кейсе, пожелают вернуть свою собственность. И из предосторожности он прикрепил кейс цепочкой к своему запястью и прикрыл блестящий металл легким летним плащом. В любом случае внутри посольского "ягуара", выехавшего за ворота, ничего нельзя было рассмотреть. Он заметил неподалеку на Софийской набережной черную "чайку", но она явно не намеревалась следовать за "ягуаром", и он больше о ней не думал. А "чайка" ждала, когда появится маленький красный "ровер". В аэропорту капрал Мидоуз проводил его до стойки, где дипломатический паспорт освобождал от всех проверок. Немного подождав в зале ожидания, Макдоналд сел в самолет британских авиалиний, вылетавший в Хитроу, и после того как аэробус оторвался от земли, он, с облегчением вздохнув, заказал джин с тоником.

Вашингтон, апрель 1985 года

Если бы архангел Гавриил спустился на Вашингтон, чтобы спросить резидента КГБ в советском посольстве, кого из сотрудников ЦРУ он хотел бы превратить в предателя и шпиона, полковник Станислав Андросов не медлил бы с ответом. Он бы сказал: "Я хочу, чтобы это был шеф группы контрразведки, находящейся в ведении советского отдела оперативного управления". Все разведывательные службы имеют группу контрразведчиков, работающих внутри их системы. Работа контрразведчиков, не прибавляющая им популярности среди коллег, заключается в слежке за всеми остальными. В нее входят три функции. Контрразведка играет ведущую роль в работе с перебежчиками с вражеской стороны, стараясь определить, настоящий это перебежчик или внедряемый агент. Ложный перебежчик может принести какую-то правдивую информацию, но его основное задание - распространять дезинформацию или убеждать своих новых хозяев в том, что в их среде предателя нет, в то время как он есть, или любым способом вводить их в запутанные ситуации и загонять в тупик. Результатом работы умелой подсадной утки могут быть годы напрасной траты времени и труда. Контрразведка проверяет также и тех из лагеря противника, кто соглашается на вербовку, но в действительности может оказаться двойным агентом. Двойной агент - это тот, кто делает вид, что завербован, но на самом деле сохраняет верность своей команде и действует по ее приказам. Он будет доставлять крупицы правдивой информации, чтобы укрепить доверие к себе, а затем подкинет настоящий яд, фальшивку от начала и до конца, и может вызвать панику среди людей, на которых, как предполагается, он работает. И последнее: контрразведка должна следить, чтобы шпион не проник в ее собственные ряды. Для выполнения этих задач контрразведчики должны иметь неограниченный доступ во все подразделения спецслужбы. Они могут потребовать досье на всех перебежчиков и их донесения за многие годы. Они могут изучать работу и то, как проходила вербовка любого агента, действующего в глубине территории противника. Контрразведка также вправе затребовать личное дело каждого сотрудника своего ведомства. И все это во имя проверки преданности и честности. Благодаря строгому разделению и принципу "знать только то, что нужно" офицер разведки, ведущий одну или две "связи", может их выдать, но, как правило, он и понятия не имеет, чем заняты его коллеги. Только контрразведка имеет доступ ко всему. Вот почему полковник Андросов, если бы его спросили, выбрал бы шефа контрразведки в советском отделе. Контрразведчики должны быть самыми преданными из преданных. В июле 1983 года шефом группы контрразведки в отделе СВ был назначен Олдрич Хейзен Эймс. В качестве такового он имел неограниченный доступ к двум вспомогательным службам: сектору СССР, ведавшему всеми агентами, работающими на США, но находящимися на территории СССР, и сектору внешних операций, ведавшему всеми агентами за пределами СССР. 16 апреля 1985 года, нуждаясь в деньгах, он вошел в советское посольство на Шестнадцатой улице в Вашингтоне, попросил, чтобы его принял полковник Андросов, и предложил свои услуги в качестве шпиона в пользу России. За пятьдесят тысяч долларов. Он принес с собой некоторые вещественные доказательства своей искренности. Во-первых, он сообщил имена трех русских, обратившихся в ЦРУ с предложением работать на США. Впоследствии он скажет, что они, вероятно, были двойными агентами, то есть ненастоящими. Как бы там ни было, об этих джентльменах никто больше не слышал. Он также принес список персонала ЦРУ для внутреннего пользования, где подчеркнул собственное имя в доказательство того, что он именно тот, за кого себя выдает. Затем он вышел и второй раз прошел перед камерами ФБР, снимающими въезд во двор. Пленку так никто и не просмотрел. Через два дня он получил свои пятьдесят тысяч долларов. Это было только начало. Самый опасный предатель за всю историю Америки со времен Бенедикта Арнольда начал свою деятельность. Впоследствии аналитики будут ломать голову над двумя загадками. Первая: каким образом такой явно несоответствующий, не справляющийся с работой, злоупотребляющий алкоголем неудачник сумел подняться по служебной лестнице до положения, подразумевающего полное доверие? Вторая: каким образом, когда уже в декабре этого года старшие чины подозревали, что где-то среди них скрывается предатель, он сумел избежать разоблачения в течение следующих - драматических для ЦРУ - восьми лет? Ответ на второй вопрос имеет десяток аспектов. Некомпетентность, апатия и самодовольство внутри ЦРУ, удачливость предателя, искусная дезинформационная кампания, проводимая КГБ для прикрытия своего "крота", еще большая апатия, щепетильность и леность в Лэнгли, прикрытие, дальнейшее везение предателя и, наконец, память о Джеймсе Энглтоне. Одно время Энглтон возглавлял разведку в управлении; продвигаясь по службе, он стал легендой, а закончил свои дни душевнобольным, параноиком. Этим странным человеком, не имевшим ни личной жизни, ни чувства юмора, овладело убеждение, что в Лэнгли пробрался "крот" из КГБ под кодовым именем Саша. В фанатичных поисках этого несуществующего предателя он калечил карьеру офицерам, одному за другим, пока наконец не поставил на колени оперативное управление. Те, кто его пережил и занял к 1985 году высокие посты, приходили в ужас от мысли, что надо делать то, что необходимо делать, - тщательно искать настоящего "крота". Что касается первой загадки, то ответ может быть найден в двух словах: Кен Малгрю. За двадцать лет работы в ЦРУ, до того как он стал предателем, Эймс трижды получал назначения за пределы Лэнгли. В Турции шеф отделения считал его пустым местом, ветеран Дьюи Кларидж не выносил и презирал его с самого начала. В Нью-Йорке же подвернулся счастливый случай, принесший ему славу. Хотя заместитель Генерального секретаря Организации Объединенных Наций Аркадий Шевченко работал на ЦРУ еще до приезда Эймса и его окончательный переход на сторону США в апреле 1978 года был организован другим офицером, Эймс курировал Шевченко перед этим. Уже к тому времени Эймс становился запойным пьяницей. Его третье назначение, в Мексику, потерпело фиаско. Он постоянно был пьян, оскорблял коллег и иностранцев, падал на улице и его доставляла домой мексиканская полиция, всячески нарушал существующий порядок работы и никого не завербовал. Доклады о работе Эймса на этих заграничных постах были ужасны. В одном из анализов большого спектра деятельности ЦРУ он занимал 198-е место в списке из 200 человек. В нормальных условиях такая карьера никогда бы не привела к высокому посту. В начале восьмидесятых все старшие чины иерархии - Кэри Джордан, Дьюи Кларидж, Милтон Беарден, Гас Хатауэй и Пол Редмонд - считали его бесполезным. Но только не Кен Малгрю, ставший его другом и покровителем. Именно он подчистил рабочие и аналитические доклады, подровнял дорожку и обеспечил своему протеже продвижение. В качестве начальника Эймса он не посчитался с возражениями и, возглавляя отдел служебных назначений, всунул Эймса в группу контрразведки. Они были собутыльниками, запойными пьяницами. Подчас, приканчивая очередную бутылку, они начинали испытывать жалость к себе, а причину своих неудач оба видели в том, что управление всегда поступало с ними страшно несправедливо. Этот вывод, сделанный в пьяном угаре, стоил ЦРУ множества потерь. Леонид Зайцев, Заяц, умирал, но не чувствовал этого. Он испытывал страшную боль. Ее он чувствовал. Полковник Гришин верил в боль. Он верил в боль как в средство убеждения, в боль как пример для свидетеля и в боль как наказание. Зайцев согрешил, и полковник приказал, чтобы он полностью осознал значение боли, перед тем как умрет. Допрос длился целый день, и необходимость применить силу не возникала, потому что он рассказал все, о чем его спрашивали. Большую часть времени Гришин оставался с ним наедине, не желая, чтобы охранники узнали, что именно было украдено. Полковник попросил его - очень мягко - начать сначала, что он и сделал. Его заставляли повторять свой рассказ снова и снова, пока Гришин не убедился, что не пропущено ни одной детали. Да и рассказывать было почти нечего. Только когда Зайцев объяснил, почему он это сделал, лицо полковника выразило недоверие. - Пиво? Англичане дали тебе пиво? К полудню Гришин убедился, что узнал все. Есть шанс, размышлял он, что, столкнувшись с этим пугалом, молодая англичанка выбросит папку, но он не мог быть в этом уверен. Он отправил машину с четырьмя верными людьми к посольству ждать маленький красный автомобиль, затем следовать за ним до места, где живет хозяйка, а затем доложить. В три часа он отдал последние приказания своим гвардейцам и уехал. В тот момент, когда он выезжал, аэробус "А-300" с эмблемой британских авиалиний на хвостовой части развернулся над северным районом Москвы и взял курс на запад. Гришин не обратил на это внимания. Он приказал водителю отвезти его в особняк около Кисельного бульвара. Их оставалось четверо. У Зайца подгибались ноги, поэтому двое держали старика, впиваясь пальцами несчастному в плечи. Третий стоял перед ним, а четвертый сзади. Они работали медленно, с усердием нанося удары. На пальцах блестели тяжелые медные кастеты. Их удары отбили ему почки, разорвали печень и селезенку. Удар ногой превратил в месиво его старческие яички. Стоявший спереди бил по животу, затем перешел к груди. Старик дважды терял сознание, но ведро холодной воды снова приводило его в чувство, и боль возвращалась. Ноги отказали, и они поддерживали его легкое тело на цыпочках. Дело шло к концу, ребра в костлявой груди треснули и разошлись, два из них глубоко впились в легкие. Что-то теплое, сладкое и липкое поднималось вверх по горлу, не давая ему дышать. Поле зрения сузилось до узкого туннеля, и он видел не серые бетонные стены комнаты позади лагерного арсенала, а яркий солнечный день, песчаную дорогу и сосны. Он не видел говорящего, но голос звучал у него в ушах: "Давай, приятель, выпей пива... пей пиво". Свет потускнел, но он все еще слышал голос, повторявший: "Выпей пива, пей пиво..." И свет погас навсегда.

Вашингтон, июнь 1985 года

Через два месяца, сразу после того как получил оплату в пятьдесят тысяч долларов наличными, Олдрич Эймс за один-единственный день почти разрушил весь Советско-Восточноевропейский отдел оперативного управления ЦРУ. Прежде чем уйти на обеденный перерыв, заполучив совершенно секретные файлы 301, он смахнул со своего стола семь фунтов секретных документов и телеграфных сообщений в два магазинных пластиковых пакета. Прихватив их с собой, он прошел по извилистым коридорам к лифту, спустился на первый этаж и, опустив в турникет свою пластиковую карточку с отметкой "отдел разведки", вышел из здания. Ни один из охранников не остановил его, чтобы спросить, что у него в пакетах. Сев в машину на огромной парковочной площадке, он за двадцать минут добрался до Джорджтауна - фешенебельного района Вашингтона, знаменитого своими ресторанами европейской кухни. Войдя в бар-ресторан "Чадвик", расположенный у набережной, он встретился со связным, выбранным для него полковником Андросовым, который как резидент КГБ знал, что за ним самим будут следить сыщики ФБР. Связным был рядовой советский дипломат по фамилии Чувакин. И все, что принес, Эймс передал русскому. Он даже не назвал цену. Когда наступит время говорить о ней, сумма будет огромной. Это всего лишь начало. Последующие выплаты сделают его миллионером, рассчитывал Эймс. И не ошибся. Русские, обычно прижимистые, когда дело касалось ценной твердой валюты - долларов, никогда не торговались с ним. Они знали, что напали на золотую жилу. Из "Чадвика" пакеты отправились в посольство, а оттуда в Ясенево, в штаб-квартиру Первого главного управления. Там аналитики не поверили своим глазам. Удача вознесла Андросова к небесам, а Эймса сделала звездой на этом небосводе. Глава ПГУ генерал Владимир Крючков, которого не доверявший никому Андропов использовал в качестве своего осведомителя и который постепенно добрался до верхов, тотчас же приказал сформировать сверхсекретную группу. Это подразделение освобождалось от всех прочих заданий и должно было заниматься исключительно информацией, поступавшей от Эймса. Эймсу присвоили кодовое имя "Колокол", и так же стала именоваться эта оперативная группа. В пакетах, переданных Чувакину, находились описания четырнадцати агентов - почти всех агентов отдела СВ, работающих на территории СССР. Их настоящие имена не указывались. но в этом и не было нужды. Любой контрразведчик, знающий, что внутри его собственной сети завелся "крот", быстро вычислит, кто этот человек, если ему скажут, что этого человека завербовали в Боготе, затем он работал в Москве, а теперь служит в Лаосе. Для этого достаточно проверить послужные списки коллег. Позднее один из старших офицеров ЦРУ подсчитал, что сорок пять операций против КГБ провалились после лета 1985 года. Ни один агент высокого класса, работавший на ЦРУ, чье имя содержалось в файлах 301, после весны 1986 года не действовал. Прибыв в аэропорт Хитроу к вечеру, Джок Макдоналд отправился прежде всего в главное здание Интеллидженс сервис на Воксхолл-кросс. Он устал, хотя и рискнул немного подремать в самолете, и мысль поехать в свой клуб, чтобы принять там ванну и как следует выспаться, соблазняла его. Он не мог поехать домой, потому что свою квартиру в Челси они с женой сдали на время командировки в Москву. Но он хотел, чтобы папка, лежавшая в его прикованном к запястью кейсе, оказалась в здании штаб-квартиры. Только после этого он сможет расслабиться. Служебная машина, встретившая его в Хитроу, доставила его к громадине из песчаника и зеленого стекла на южном берегу Темзы, где теперь находилась Интеллидженс сервис, с тех пор как восемь лет назад переехала из ветхого старого Сенчури-Хауса. Пройдя с помощью молодого и энергичного стажера, сопровождавшего его от аэропорта, через системы безопасности при входе, он наконец положил папку в сейф шефа русского отдела. Коллега тепло принял Макдоналда, хотя и не скрывал любопытства. - Выпьете? - спросил Джеффри Марчбэнкс, кивая в сторону отделанного деревянными панелями канцелярского шкафа, в котором, как обоим было известно, находился бар. - Хорошая идея. День выдался длинным и тяжелым. Скотч. Марчбэнкс открыл дверцу шкафа и окинул взглядом его содержимое. Мавдоналд, будучи шотландцем, употреблял напиток своих предков в чистом виде. Начальник отдела налил двойную порцию "Макаллана" и, не добавляя льда, протянул Макдоналду. - Знал, конечно, что вы приезжаете, но не знал зачем. Расскажите. Макдоналд изложил всю историю с самого начала. - Это, должно быть, шутка, - наконец сказал Марчбэнкс. - На первый взгляд - да, - согласился Макдоналд. - Но тогда это самая чертовски грубая шутка из всех, с которыми я сталкивался. И кто шутник? - Политические противники Комарова, надо полагать. - Их у него достаточно, - сказал Макдоналд. - Но способ передачи... Словно нарочно напрашивались на то, чтобы документ выбросили не читая. Просто повезло, что молодой Грей нашел его. - Ладно, теперь надо прочитать его. Полагаю, вы уже прочитали? - Занимался этим всю вчерашнюю ночь. Как политический манифест он... неприятен. - Конечно, на русском? - Да. - М-м-м... Боюсь, мой русский недостаточно хорош для этого. Нам потребуется перевод. - Я предпочел бы перевести сам, - сказал Макдоналд. - На тот случай, если это не шутка. Вы поймете почему, когда прочитаете. - Хорошо, Джок. Ваше право. Что вам нужно? - Сначала в клуб. Ванна, бритье, ужин и сон. Затем, около полуночи, возвращаюсь сюда и работаю до утра, пока не начнется рабочий день. И тогда мы встречаемся снова. Марчбэнкс кивнул: - Ладно. Вам лучше занять этот кабинет. Я предупрежу службу безопасности. Когда на следующее утро около десяти часов Джеффри Марчбэнкс вошел в свой кабинет, он застал Джока Макдоналда лежащим, вытянувшись во весь рост, на диване, в ботинках, но без пиджака и с развязанным галстуком. На столе рядом с черной папкой лежала стопка белых листов. - Вот, - сказал он. - На языке Шекспира. Между прочим, дискета все еще в компьютере, ее надо вынуть и надежно закодировать. Марчбэнкс кивнул, приказал принести кофе, надел очки и погрузился в чтение. Через некоторое время он взглянул на Макдоналда. - Этот человек, бесспорно, сумасшедший. - Если это написано Комаровым, то да. Или очень плохой. Или то и другое. В любом случае он потенциально опасен. Читайте дальше. Марчбэнкс продолжил чтение. Закончив, он раздул щеки и с силой выпустил воздух. - Это наверняка шутка. Никто, кто серьезно так думает, никогда бы не записал это. - Если только он не собирался ограничиться самым узким кругом своих фанатических соратников, - предположил Макдоналд. - Значит, украли? - Возможно. Возможно, подделка. Фальшивка. Но кто этот бродяга, к которому попал документ? Мы не знаем. Марчбэнкс задумался. Он понимал, что манифест может оказаться фальшивкой. Если они примут его всерьез, это принесет СИС большие неприятности. А вдруг он все-таки подлинный? Тогда неприятности будут еще больше, если они не примут его всерьез. - Я думаю, - произнес он наконец, - что нужно показать его куратору и, может быть, даже шефу. Куратор Восточного полушария Дейвид Браунлоу принял их в двенадцать часов, а шеф пригласил всех троих на ленч в его отделанной деревом столовой на последнем этаже с широким видом на Темзу и Воксхолл-Бридж в тринадцать пятнадцать. Сэру Генри Кумсу было около шестидесяти, и шел последний год его пребывания на посту шефа Интеллидженс сервис. Как и его предшественники, он прошел все ступени служебной лестницы и получил награды за заслуги в период "холодной войны", закончившейся десять лет назад. В отличие от ЦРУ, чьи директора назначались по политическим мотивам и не всегда оказывались способными людьми, Интеллидженс сервис за тридцать лет сумела убедить премьер-министров назначать им шефа, прошедшего огонь, воду и медные трубы. И это оправдало себя. После 1985 года три сменявших друг друга директора ЦРУ признавались, что им почти ничего не было известно об истинном масштабе дела Эймса, пока они не прочитали о нем в газетах. Генри Куме пользовался доверием своих подчиненных и знал о них все, что ему было нужно. А им было известно, что он знает все. Он читал документ, медленно отпивая из стакана минеральную воду. Но читал он быстро и сразу схватывал суть. - Тебе, наверное, ужасно надоело, Джок, но расскажи еще раз. Он внимательно выслушал, задал два коротких вопроса и кивнул. - Твоя точка зрения, Джеффри? После начальника русского отдела он спросил Браунлоу, куратора. Все высказались примерно одинаково. Правда ли это? Необходимо это узнать. - Меня удивляет вот что, - сказал Браунлоу. - Если это действительно политическая программа Комарова, почему он ее записал? Всем известно, что даже самые совершенно секретные документы могут быть украдены. Обманчиво кроткие глаза сэра Генри Кумса устремились на московского резидента. - Какие-нибудь соображения, Джок? Макдоналд пожал плечами: - Почему люди записывают свои самые потаенные мысли и планы? Почему люди признаются в том, о чем нельзя сказать и на исповеди, в своих личных дневниках? Почему люди ведут записи невероятно интимного характера? Почему такие серьезные службы, как наша, хранят сверхсекретный материал? Возможно, он предназначается для инструктажа своего очень узкого круга. Или, возможно, это фальшивка, имеющая целью навредить данному человеку. Не знаю. - А, вот вы и сказали, - произнес сэр Генри. - Не знаем. Но, прочитав, я подумал, что мы все согласимся, что должны узнать. Вопросов так много. Как, черт побери, получилось, что это записано? Действительно ли это работа Игоря Комарова? Является ли этот ужасающий поток безумия тем, что он намерен осуществить, когда придет к власти? Если все так, то как документ украли, кто украл и почему подбросили нам? Или это фальшивка? - Он помешал свой кофе и с глубоким отвращением посмотрел на документы - манифест и перевод Макдоналда. - Сожалею, Джок, но мы должны получить ответы на эти вопросы. Я не могу отвезти его вверх по реке, пока мы все не узнаем. Возможно, даже и тогда не смогу. Ответы в Москве, Джок. Не знаю, как ты собираешься сделать это, но у нас должна быть полная ясность. Перед шефом CMC, как и перед его предшественниками, стояли две задачи. Первая - профессиональная: руководить секретной разведывательной службой на благо своей нации, что он делал весьма умело. Вторая - политическая: согласовывать свои действия с объединенным разведывательным комитетом, высшей кастой главных клиентов СИС, с министерством иностранных дел, что не всегда было легко, сражаться за бюджет с кабинетом министров и находить друзей в среде политиков, составлявших правительство. Задача была многосторонней и не для слабых или глупых. И Генри Кумсу меньше всего на свете хотелось выступать с несколько сомнительным рассказом о бродяге, бросившем в машину дипломата самого низкого ранга какую-то папку, да еще с отпечатками чьих-то подошв на ней, в которой содержалась сомнительной подлинности программа психопатически-жестоких действий. Он сгорит в ярком пламени - он знал это. - Я отправлюсь сегодня, шеф. - Глупости, Джок, у тебя было две ужасных ночи подряд. Сходи куда-нибудь развлекись, поспи часов восемь. Завтра улетишь первым же рейсом обратно в страну казаков. - Он взглянул на часы. - А сейчас, с вашего позволения... Трое гуськом вышли из столовой. Макдоналд так и не попал ни в театр, ни на восемь часов в постель. В кабинете Марчбэнкса его ожидало сообщение, только что принесенное от шифровальщиков. Квартиру Селии Стоун взломали и все перевернули вверх дном. Она вернулась домой после ужина и застала двоих мужчин в масках, они ударили ее ножкой стула. Она сейчас в госпитале, но жизнь ее вне опасности. Марчбэнкс молча протянул полоску бумаги Макдоналду. - О черт, - произнес он, прочитав.

Вашингтон, июль 1985 года

Поступившая информация, как часто происходит в мире шпионажа, на первый взгляд была косвенной, получена из третьих рук, и казалось, что на нее не стоит тратить время. Американец, добровольно работавший по программе ЮНИСЕФ в марксистско-ленинской Республике Южный Йемен, приехал в Нью-Йорк в отпуск и ужинал вместе со своим школьным товарищем, который работал в ФБР. Обсуждая обширную программу военной помощи, предложенную Южному Йемену Москвой, сотрудник ООН рассказал о том, как однажды вечером в баре "Рок-отеля" в Адене он разговорился с майором русской армии. Как и большинство русских в Йемене, тот совершенно не говорил по-арабски, а с гражданами бывшей британской колонии общался на английском. Американец, сознавая непопулярность Соединенных Штатов в Южном Йемене, обычно выдавал себя за швейцарца. Так он и сказал русскому. Русский все больше и больше пьянел и внезапно разразился обличительной речью против руководства своей страны. Майор обвинял его во всеобщей коррупции, преступной бесхозяйственности и в полном пренебрежении к интересам своего народа при оказании материальной помощи странам третьего мира. Рассказав эту историю как застольный анекдот, добровольный помощник мог бы забыть о ней, если бы сотрудник ФБР не упомянул об их встрече в беседе с другом из нью-йоркского отделения ЦРУ. Человек из ЦРУ, проконсультировавшись со своим шефом, устроил еще один ужин, на котором щедро лилось вино. Провоцируя, человек из ЦРУ выразил сожаление, что русские делают большие успехи в укреплении дружбы с народами стран третьего мира, особенно на Ближнем Востоке. Стремясь показать, что он знает ситуацию лучше, сотрудник ЮНИСЕФ заявил, что это совсем не так; он лично убедился, что у русских появляется ненависть к арабам и что у них опускаются руки от неспособности арабов овладеть самой простой техникой. Русских раздражает, что арабы ломают и крушат все. что им дают. - Примером может быть страна, откуда я только что вернулся... - добавил сотрудник ЮНИСЕФ. Когда ужин закончился, человек из ЦРУ имел полное представление о большой группе советских военных советников, с ума сходивших от неудовлетворенности и не видевших смысла в своем присутствии в Южном Йемене. Он также получил подробное описание майора, которому до смерти все надоело: высокий, мускулистый, с несколько восточным типом лица. И его фамилию: Соломин. Донесение ушло в Лэнгли и легло на стол начальника отдела СВ, который обсудил его с Кэри Джорданом. - Может быть бесполезно и может быть опасно, - три дня спустя говорил заместитель директора по оперативной работе Джейсону Монку. - Но как ты думаешь, не стоит ли тебе слетать в Южный Йемен и поговорить с майором Соломиным? Монк провел долгие консультации с секретными экспертами по Ближнему Востоку и скоро понял, что Йемен - твердый орешек. Соединенные Штаты находились в глубокой немилости у коммунистического правительства, которое ревностно обхаживала Москва. Несмотря на это, там, кроме русских, существовала удивительно большая иностранная колония. В нее входили сотрудники трех организаций: ФАО, помогавшей сельскому хозяйству, ЮНИСЕФ - бездомным детям и ВОЗ, занимавшейся охраной здоровья. Как бы хорошо человек ни владел иностранным языком, опасно выдавать себя за представителя другой нации - всегда можно столкнуться с тем, для кого этот язык родной. Монк тоже решил не прикидываться англичанином, потому что любой британец через пару минут почувствует разницу. То же и с французским языком. Но Соединенные Штаты являлись главным казначеем ООН и имели влияние, как скрытое, так и явное, в ряде ее организаций. Поиски показали, что в Адене в миссии ООН по продовольствию и сельскому хозяйству не было ни одного испанца. Создали новую должность и решили, что Монк поедет в Аден в октябре с визой сроком на один месяц в качестве проверяющего инспектора из штаб-квартиры ФАО в Риме. Согласно документам, его имя будет Эстебан Мартинес Лорка. В Мадриде признательное испанское правительство выдало ему подлинные бумаги. Джок Макдоналд прибыл в Москву слишком поздно, чтобы сразу навестить Селию Стоун в больнице, но он появился там на следующее утро. Помощник пресс-атташе была в бинтах, слаба, но могла говорить. Она вернулась домой в обычное время, слежки за собой не заметила. Но ведь ее к этому не готовили. Проведя дома три часа, она отправилась поужинать с подружкой из канадского посольства. Возвратилась приблизительно в 23.30. Воры, должно быть, услышали, как она отпирает замок, потому что, когда она вошла, было тихо. Она включила свет в передней и заметила, что дверь в гостиную открыта, а в комнате темно. Ей показалось это странным, потому что она оставила горевшую лампу. Окна гостиной выходят в центральный двор, и свет за занавесками означал, что кто-то дома. Она подумала, что перегорела лампочка. Она подошла к двери в гостиную, и из темноты на нее набросились две фигуры. Одна взмахнула чем-то и ударила ее по голове. Падая на пол, она полууслышала, полупочувствовала, как двое мужчин перескочили через нее и побежали к входной двери. Она потеряла сознание. Когда пришла в себя - Селия не знала, сколько прошло времени, - она подползла к телефону и позвонила соседу. Затем снова потеряла сознание и очнулась уже в больнице. Больше ничего она рассказать не могла. Посол выразил свой протест Министерству иностранных дел, там подняли шум и нажаловались в Министерство внутренних дел. Те приказали Московской прокуратуре прислать лучшего следователя. Полный отчет будет подготовлен очень скоро, насколько это возможно. В Москве это означало: не переводя дыхания. В сообщении в Лондон была одна ошибка. Селию ударили не ножкой стула, а небольшой фарфоровой статуэткой. Она разбилась. Будь она металлической, Селии не было бы в живых. Макдоналд отправился на квартиру к Селии. Там находились русские детективы, и они охотно отвечали на вопросы британского дипломата. Два милиционера, дежуривших у въезда во двор, не пропускали ни одной русской машины, так что злоумышленники, должно быть, пришли пешком. Милиционеры не видели никого, кто бы прошел мимо них. Они бы так сказали в любом случае, подумал Макдоналд. Дверь не была взломана, так что, вероятно, действовали отмычкой, если только у воров не было ключей, что маловероятно. Похоже, в эти трудные времена они искали валюту. Все это очень прискорбно. Макдоналд кивнул. Про себя он думал, что незваными гостями могли оказаться черногвардейцы, но скорее всего это были уголовники, выполнявшие заказную работу. Или наемники из бывших кагэбешников. Московские домушники едва ли тронут дипломатические резиденции: слишком много осложнений. Автомобили, оставленные на улицах, - стоящая добыча, но отнюдь не охраняемые квартиры. Обыск произвели тщательно и профессионально, но ничего не пропало, даже бижутерия, лежавшая в спальне. Профессиональная работа - и ради только одной вещи, так и не обнаруженной. Макдоналд опасался худшего. Когда он вернулся в посольство, ему пришла в голову одна мысль. Он позвонил в прокуратуру и спросил, не будет ли детектив, которому поручено это дело, так любезен зайти к нему. Инспектор Чернов пришел в три часа. - Я, может быть, смогу вам помочь, - сказал Макдоналд. Инспектор вопросительно поднял брови. - Был бы весьма благодарен. - Наша молодая леди, мисс Стоун, сегодня утром чувствует себя лучше. Намного лучше. - Очень рад. - Настолько лучше, что сможет дать более или менее верное описание одного из напавших на нее. Она увидела его в свете, падающем из холла, чуточку раньше, чем он ударил ее. - В ее первом показании говорится, что она не видела ни одного из них, - сказал Чернов. - Память иногда возвращается в случаях, подобных этому. Вы видели ее вчера днем, инспектор? - Да, в четыре часа. Она была в сознании. - Но все еще в затуманенном сознании, полагаю. Сегодня утром ее сознание значительно прояснилось. Так вот, жена одного из наших сотрудников неплохо рисует. С помощью мисс Стоун она сумела сделать портрет. Он через стол протянул нарисованный углем и карандашом портрет. Лицо инспектора просияло. - Это исключительно важно, - сказал он. - Я распространю его в отделе по квартирным кражам. У человека такого возраста должно быть криминальное прошлое. Он поднялся, чтобы идти. Макдоналд тоже встал. - Очень приятно, что мог быть полезен, - сказал он. Они пожали руки, и детектив ушел. Во время ленча Селия и художница получили новые инструкции: они должны были рассказать другую историю. Не понимая причины, обе все же согласились подтвердить ее в случае, если инспектор Чернов обратится к ним с вопросами. Но он так и не обратился. И ни в одном из отделов по квартирным кражам, разбросанных по всей Москве, никто не узнал лица на портрете. Но на всякий случай многие сотрудники милиции повесили его на стенах своих служебных помещений.

Москва, июнь 1985 года

Сразу же после получения щедрого дара Олдрича Эймса КГБ сотворил что-то совершенно невероятное. Существует нерушимое правило в Большой игре: если служба неожиданно получает бесценного предателя в самом центре организации противника, то этого предателя должно оберегать. Так, если он раскрывает целую армию перебежчиков, то получившая информацию служба будет отлавливать этих перевертышей осторожно и не спеша, в каждом отдельном случае придумывая новый повод для ареста. И только когда этот источник информации оказывается в безопасности и надежно защищен границей, выданных им агентов можно забрать всех сразу. Поступить иначе было бы равносильно помещению в "Нью-Йорк таймс" объявления во всю страницу: "Мы только что приобрели очень важного "крота" прямо в центре вашей организации, и посмотрите, что он нам подарил". Поскольку Эймс работал по-прежнему в самом центре ЦРУ, с перспективой прослужить еще добрый десяток лет, Первое главное управление предпочло бы не нарушать этих правил и арестовывать четырнадцать раскрытых перевертышей постепенно и осторожно. Но несмотря на слезные протесты, сотрудникам КГБ пришлось полностью подчиниться Михаилу Горбачеву. Разбираясь в подарке из Вашингтона, группа "Колокол" сделала вывод, что в нескольких случаях по полученным данным легко можно опознать человека, в то время как в других для этого необходима долгая и тщательная проверка. Из тех, кого разоблачили сразу, многие все еще работали за границей, и их следовало осторожно заманить обратно домой, действуя так искусно, чтобы они ничего не заподозрили. На это могли уйти месяцы. Один из четырнадцати долгое время был британским шпионом. Американцы не знали его имени, но Лондон передал Лэнгли его информацию, по которой ЦРУ могло кое-что вычислить. В действительности это был полковник КГБ, в начале семидесятых завербованный в Дании и двенадцать лет проработавший на британскую разведку. Хотя он находился под некоторым подозрением, тем не менее с поста резидента в советском посольстве в Лондоне он сам в последний раз приехал в Москву. Предательство Эймса только подтвердило подозрения русских. Но полковнику Олегу Гордиевскому повезло. В июле, убедившись, что находится под тотальной слежкой, кольцо вокруг него сужается и арест неизбежен, он послал, как заранее было договорено, сигнал о помощи. Британская СИС организовала молниеносную операцию похищения - спортивного полковника подхватили прямо на улице, во время пробежки трусцой, и переправили в Финляндию. Позднее он отчитается на явочной квартире ЦРУ перед Олдричем Эймсом. Джеффри Марчбэнкс раздумывал, нет ли способа помочь его коллеге в Москве в попытках определить подлинность "Черного манифеста". Одной из трудностей задачи, стоящей перед Макдоналдом, было отсутствие подходов к Игорю Комарову лично. Марчбэнкс пришел к выводу, что тщательно подготовленное интервью с лидером Союза патриотических сил могло бы дать какой-то намек, не прячет ли человек, изображающий себя умеренным правым консерватором и националистом, под этой маской амбиции распоясавшегося нациста. Он перебирал в памяти всех, кто сумел бы взять такое интервью. Прошлой зимой его пригласили на фазанью охоту, и среди гостей он видел вновь назначенного редактора ведущей британской ежедневной консервативной газеты. 21 июля Марчбэнкс позвонил редактору, напомнил об охоте на фазанов и договорился о ленче на следующий день в его клубе на Сент-ДжеЙмс-стрит.

Москва, июнь 1985 года

Бегство Гордиевского вызвало шумный скандал в Москве. Он произошел в последний день месяца в личном кабинете самого председателя КГБ на четвертом этаже главного здания на плошали Дзержинского. В свое время этот мрачный кабинет был берлогой самых кровавых монстров из всех, что существовали когда-нибудь на планете. Здесь за Т-образным столом подписывались приказы, заставлявшие людей кричать под пытками, умирать от жары в пустынях или становиться на колени в холодном дворе и ожидать пистолетную пулю в голову. Генерал Виктор Чебриков не обладал больше такой властью. Ситуация изменилась, и смертные приговоры теперь утверждались самим президентом. Но для предателей они будут подписаны, а сегодняшнее совещание подтвердит, что их будет еще немало. Перед столом председателя КГБ в роли обвиняемого сидел начальник Первого главного управления Владимир Крючков. Это его люди покрыли себя позором. Обвинителем выступал начальник Второго главного управления, низенький, коренастый, с широкими плечами генерал Виталий Бояров, кипящий от ярости. - Все это полный бардак! - гремел он. Даже среди генералов площадная брань служила доказательством солдатской неотесанности и рабоче-крестьянского происхождения. - Такого больше не случится, - проворчал Крючков в свою защиту. - Тогда давайте установим порядок, - сказал председатель. - которого будем придерживаться. На суверенной территории СССР предателей будет арестовывать и допрашивать Второе главное управление. Если еще выявят каких-то предателей, то так и сделаем. Понятно? - Будут еще, - тихо сказал Крючков. - Еще тринадцать. В комнате на некоторое время воцарилось молчание. - Вы хотите нам что-то сообщить, Владимир Александрович? - тихо спросил председатель. И тогда Крючков рассказал, что произошло шесть недель назад в ресторане "Чадвик" в Вашингтоне. Бояров присвистнул. На той же неделе генерал Чебриков, возбужденный успехами своего ведомства, рассказал все Михаилу Горбачеву. Тем временем генерал Бояров готовил свою комиссию "крысоловов" - группу, которая займется допросами предателей, как только они будут установлены при помощи полученных данных и арестованы. Возглавить группу, по его мнению, должен был особый человек. Его личное дело уже лежало на столе: полковник, всего сорок лет, но с опытом, специалист по допросам, никогда не терпевший неудачи. Родился в 1945 году в Молотове, бывшей Перми, а теперь снова Перми - после 1957 года, когда соратник Сталина Молотов впал в немилость. Сын солдата, выжившего и с наградами вернувшегося с войны. Маленький Толя вырос в северном невзрачном городе под строгим контролем официальной идеологии. В записях указывалось, что его фанатик-отец ненавидел Хрущева за разоблачение Сталина, своего героя, и что сын унаследовал и сохранил все отцовские убеждения. В 1963 году, восемнадцати лет, его призвали в армию и направили в войска Министерства внутренних дел. Эти войска предназначались для охраны тюрем, лагерей и исправительных учреждений и использовались для подавления волнений, восстаний. Молодой солдат чувствовал себя на этой службе как рыба в воде. Во внутренних войсках господствовал дух репрессий и тотальной слежки. И юноша так хорошо проявил себя, что получил редкую награду - направление в Ленинградский военный институт иностранных языков. Это была "крыша" для училища КГБ, известного в управлении как "Кормушка", потому что из нее постоянно подпитывались кадры. Выпускники "Кормушки" прославились своей жестокостью, профессионализмом и преданностью. Молодой человек снова прекрасно себя проявил и опять получил вознаграждение. На сей раз это было назначение в Московское областное отделение Второго главного управления, где он провел четыре года, приобретя прекрасную репутацию как толковый референт, добросовестный следователь и жесткий специалист по ведению допросов. И действительно, он настолько преуспел в этом деле, что написал работу, получившую высокую оценку и обеспечившую ему перевод в штаб-квартиру Второго главного управления. С тех пор он не выезжал из Москвы, покидая штаб-квартиру только при работе против ненавистных американцев, держа под наблюдением их посольство и устраивая слежку за дипломатическим персоналом. Одно время он целый год проработал в следственном отделе, прежде чем перейти обратно во Второе главное управление. Старшие офицеры и инструкторы не поленились отметить в его личном деле его страстную ненависть к англоамериканцам, евреям, шпионам и предателям, а также необъяснимую, но в рамках допустимого, жестокость при допросах. Генерал закрыл досье и улыбнулся. Он нашел своего человека. Если требуются быстрые результаты, то полковник Анатолий Гришин - именно тот, кто ему нужен. Из оставшихся тринадцати повезло одному - или он оказался достаточно ловок. Сергей Бохан был офицером советской военной разведки, работавшим в Афинах. Ему срочно приказали вернуться в Москву на основании того, что у сына сложности с экзаменами в военной академии, где тот учился. Однако через друзей он узнал, что сын учится прекрасно. Нарочно опоздав на заказанный рейс домой, он обратился в отделение ЦРУ в Афинах, и его поспешно вывезли оттуда. Остальные двенадцать были схвачены. Некоторые на территории СССР, другие за границей. Последним приказали вернуться под различными предлогами, которые все были ложными. Всех арестовали сразу же по прибытии. Бояров сделал правильный выбор: все двенадцать были добросовестно допрошены, и все двенадцать сознались. Альтернативой для них был только еще более добросовестный допрос. Двое через несколько лет бежали из лагеря и теперь живут в Америке. Остальные десять прошли через пытки и были расстреляны.

Глава 5

Примерно посередине Сент-Джеймс, небольшой, с односторонним движением улицы, ведущей к северу, находится ничем не отличающийся от других серый каменный дом с синей дверью. На доме нет вывески. Для тех, кто знает, что это за дом, найти его не составляет труда; те же, кто не знает, не испытывают побуждения войти в него и проходят мимо. "Брукс клаб" не афиширует себя. Однако это любимое местечко, куда заходят промочить горло чиновники из Уайтхолла, находящегося неподалеку. И здесь 22 июля Джеффри Марчбэнкс встретился за ленчем с редактором "Дейли телеграф". Брайану Уортингу было сорок восемь, и два года назад, проработав журналистом более двадцати лет, он получил предложение канадского владельца Конрада Блэка уйти из "Таймс" и занять освободившееся редакторское кресло. Его биография была биографией иностранного и военного корреспондента. В молодости он участвовал в освещении кампании на Фолклендах, его первой настоящей войны, а позднее в Персидском заливе, в 1990-1991 годах. Марчбэнкс заказал столик в углу, достаточно далеко от других, чтобы его не подслушали. Не то чтобы кто-то мог даже и помыслить об этом - в "Бруксе" никому и в голову не придет подслушивать чей-то разговор, - но от старых привычек трудно отказаться. - Кажется, я говорил у Спурнула, что работаю в министерстве иностранных дел, - сказал Марчбэнкс, когда они приступили к креветкам в горшочках. - Да, что-то вспоминаю, - подтвердил Уортинг. Он испытывал большие сомнения в том, стоило ли вообще принимать это приглашение. Его день, как всегда, начался в десять и закончится после захода солнца, и трата двух часов на ленч - а всего трех, если считать дорогу от Кэнари-Варф до Вест-Энда и обратно, - должна была окупиться. - Так вот, по правде говоря, я работаю в другом здании, чуть дальше по набережной, если идти от Кинг-Чарльз-стрит, и на другой стороне, - объяснил Марчбэнкс. - А-а, - произнес редактор. Он знал все о Воксхолл-кросс, хотя никогда там не был. Возможно, ленч кое-что все-таки даст. - Объект моего особого интереса - Россия. - Не завидую вам, - сказал Уортинг, уничтожая последнюю креветку на тонком ломтике черного хлеба. Крупный мужчина, отличающийся большим аппетитом. - Катится к черту от нищеты, я полагаю. - Что-то в этом роде. После смерти Черкасова следующим событием, кажется, станут приближающиеся президентские выборы. Оба помолчали, пока молодая официантка ставила на стол бараньи котлеты с овощным гарниром и графин кларета - клиентам от ресторана. Марчбэнкс разлил вино. - Это ясно само собой, - заметил Уортинг. - Именно такова наша точка зрения. Коммунисты выдохлись за эти годы, чтобы вернуться к власти, а реформаторы дезорганизованы. И кажется, ничто не помешает Комарову стать президентом. - А что, это так плохо? - спросил редактор. - Последний раз, когда я видел его, он, казалось, говорил разумные вещи. Исправить положение с валютой, остановить сползание к хаосу, прижать мафию. Все в таком роде. Уортинг гордился прямотой своих высказываний, и порой его речь звучала резко. - Вы абсолютно правы, звучит прекрасно. Но в нем все еще много загадочного. Что в действительности он намеревается делать? Каким именно образом он намерен это делать? Он заявляет, что презирает иностранные кредиты, но как он собирается обойтись без них? Точнее, не попытается ли он ликвидировать долги России, расплатившись ничего не стоящими рублями? - Не посмеет, - сказал Уортинг. Он знал, что "Телеграф" имеет своего постоянного корреспондента в Москве; правда, в течение некоторого времени он не получал ни строчки о Комарове. Вполне возможно, что этот ленч не будет пустой тратой времени. - Думаете, не посмеет? - возразил Марчбэнкс. - Мы не уверены. Некоторые его выступления звучат довольно экстремистски, в то время как в частных беседах он убеждает своих собеседников, что он вовсе не такой страшный. Какой же он на самом деле? - Я мог бы попросить нашего человека в Москве взять у него интервью. - Боюсь, едва ли ему предоставят такую возможность, - предположил разведчик. - Думаю, почти каждый аккредитованный в Москве корреспондент регулярно обращается к нему с такой просьбой. Он дает интервью исключительно редко, и подразумевается, что он ненавидит иностранную прессу. - Послушайте, я вижу, у них есть паточный пирог, - сказал Уортинг. - Я закажу себе. - Британцы среднего возраста испытывают большое удовольствие, когда им удается поесть что-нибудь из того, чем их кормили в детском саду. Официантка принесла паточный пирог для них обоих. - Итак. как же подобраться к этому человеку? - спросил Уортинг. - У него есть молодой советник по связям с общественностью, к чьим советам он, кажется, прислушивается. Борис Кузнецов. Очень умен, получил образование в одном из американских колледжей Айви Лиг. И если существует ключ к Комарову, то это он. Нам известно, что он читает западную прессу каждый день и особенно любит статьи вашего Джефферсона. Марк Джефферсон был сотрудником и постоянным автором статей на развороте "Телеграфа". Он писал о политике, внутренней и внешней, выступал как прекрасный полемист и ярый консерватор. Уортинг медленно жевал кусок своего паточного пирога. - Это мысль, - наконец произнес он. - Видите ли, - сказал, оживляясь от удачи, Марчбэнкс, - постоянных корреспондентов в Москве на пенс пара. Но известный очеркист, приезжающий для создания настоящего портрета будущего вождя, человека будущего и прочая чушь, - это может их заинтересовать. Уортинг задумался. - Может быть, нам следует подумать о статьях-портретах всех троих кандидатов? Так сказать, для баланса. - Прекрасная идея, - подхватил Марчбэнкс, который вовсе так не думал. - Но Комаров - это тот, кто привлекает людей тем или иным образом. Другие два - ничтожества. Послушайте, а не подняться ли нам выпить кофе? - Да, неплохая идея, - согласился Уортинг, когда они уселись в верхней гостиной под старинным портретом. - Очень тронут вашей заботой о тираже нашей газеты. Так какие вопросы, по вашему мнению, ему следует задать? Марчбэнкс улыбнулся, взглянув на редактора. - Ладно. Да, мы действительно хотели бы получить ответы на некоторые вопросы, чтобы доложить нашему начальству. Но мы бы предпочли, чтобы этого в статье не было. В России тоже, вероятно, читают "Телеграф". Каковы истинные намерения этого человека? Что будет с национальными этническими меньшинствами? В России их десять миллионов, а Комаров - русский националист. Как он на деле собирается возродить былую славу России? Одним словом, этот человек - маска. А что прячется под этой маской? Нет ли секретной программы? - А если и есть, - задумчиво произнес Уортинг, - зачем ему говорить об этом Джефферсону? - Никогда не знаешь наверняка. Люди увлекаются. - А как добраться до этого Кузнецова? - Ваш человек в Москве должен его знать. Личное письмо от Джефферсона будет, вероятно, воспринято благосклонно. - Хорошо, - сказал Уортинг, спускаясь с Марчбэнксом по широкой лестнице в нижний зал. - Я уже мысленно вижу этот разворот. Неплохо. Если этому человеку есть что сказать. Я свяжусь с нашим корпунктом в Москве. - Если получится, я бы потом хотел поговорить с Джефферсоном. - Выслушать отчет? Ха! Он, знаете ли, весьма колючий. - Я постараюсь его умаслить. На улице они расстались. Водитель Уортинга, заметив его, выехал с запрещенной парковки напротив Сантори и повез его назад к Кэнари-Варф. Разведчик после паточного пирога решил пройтись пешком.

Вашингтон, сентябрь 1985 года

Еще до того, как Эймс стал работать на КГБ, он просил назначить его шефом советской линии резидентуры ЦРУ в Риме. В сентябре 1985 года он узнал, что получил этот пост. Это ставило его в затруднительное положение. Тогда он не знал, что КГБ собирается невольно подвергнуть его смертельной опасности, арестовав всех, кого он выдавал с такой поспешностью. Назначение в Рим удалит его от Лэнгли, лишит доступа к файлам 301 и советскому отделу группы контрразведки, приданной к отделу СВ. С другой стороны, Рим считался приятным местом для проживания, а работа там - важной. Он посоветовался с русскими. Они одобрили. Во-первых, их ожидали месяцы расследований, арестов и допросов. Объем сведений, предоставленных Эймсом, был настолько велик, что малочисленная группа "Колокол", работавшая над этими материалами в Москве, не могла обработать их быстро. Тем временем Эймс подбросил еще кое-что. В пакетах, переданных связному Чувакину во второй и третий раз, содержались сведения буквально о каждом сотруднике в Лэнгли. Там были не только полные данные о должностях и успехах, но и их фотографии. Теперь КГБ мог найти этих сотрудников ЦРУ в любое время и в любом месте. Русские также рассчитывали, что в Риме, в одной из ключевых групп отдела СВ, Эймс получит доступ ко всем операциям ЦРУ, включая совместные операции с союзниками по всему Средиземноморскому побережью от Испании до Греции. К тому же в Риме сотрудникам КГБ будет намного проще связаться с Эймсом, чем в Вашингтоне, где всегда существовала опасность, что ФБР раскроет их связь. И они настаивали, чтобы он занял этот пост. Итак, в сентябре Эймса отправили на курсы учить итальянский язык. В Лэнгли полного значения катастрофы, надвигавшейся на управление, еще никто не сознавал. Да, потеряли контакт с двумя или тремя самыми лучшими агентами в России. Это беспокоило, но еще не пугало. Среди личных дел, переданных КГБ Эймсом, находилось досье на молодого человека, только что переведенного в отдел СВ, которого Эймс характеризовал, поскольку новости распространялись подобно лесному пожару, как восходящую звезду. Его звали Джейсон Монк. В этих лесах старик Геннадий собирал грибы уже много лет. Выйдя на пенсию, он пользовался бесплатными дарами природы как подспорьем к своей пенсии: свежие грибы он продавал лучшим ресторанам Москвы, а высушенные, в связках, - в немногие продолжавшие работать магазины деликатесов. Главное в сборе грибов - встать рано утром, до восхода солнца, если можно. Они растут ночью, а после рассвета на них нападают мыши-полевки, белки и, что еще хуже, другие грибники. Русские любят грибы. Утром 24 июля Геннадий взял велосипед, собаку и поехал из своей маленькой деревушки в лес, где, как ему было известно, грибы растут в изобилии. Он надеялся, пока не высохла роса, набрать полную корзину. Лес, в который он отправился, находился рядом с Минским шоссе, по которому с ревом неслись грузовики на запад, к столице Белоруссии. Он въехал на опушку, оставил велосипед под деревом, взял плетеную корзину и углубился в лес. Прошло полчаса, корзина была уже наполовину наполнена, когда показалось солнце. И тут его собака, заскулив, бросилась к зарослям кустарника. Геннадий обучил дворнягу находить грибы по запаху - вероятно, пес почуял что-то стоящее. Приблизившись к месту, Геннадий почувствовал сладкий тошнотворный запах. Он сразу узнал этот запах. Разве не нанюхался он его за те годы, когда молодым солдатом, почти мальчишкой, прошел долгий путь от Вислы до Берлина? Это был труп тощего старика, сплошь покрытый кровоподтеками. Глаза выклевали птицы. В каплях росы блестели три стальных зуба. Тело было обнажено до пояса, старая шинель валялась рядом. Геннадий снова принюхался. Должно быть, его бросили сюда несколько дней назад, подумал он. Некоторое время Геннадий раздумывал. Он принадлежал к поколению, которое чтило гражданский долг, но грибы оставались грибами, а несчастному он уже ничем не мог помочь. В ста метрах за лесом по дороге с ревом проносились грузовики. Он наполнил корзину и на велосипеде вернулся в деревню. Там он разложил свою добычу сушиться на солнце и отправился в сельсовет. Это была жалкая контора, но в ней имелся телефон. Он набрал 02, и ему ответили с дежурного пульта управления милиции. - Я нашел труп, - сказал он. - Имя? - ответил голос. - Откуда я знаю? Он мертвый. - Не его, идиот, а твое. - Вы хотите, чтобы я повесил трубку? - спросил Геннадий. В ответ послышался вздох: - Нет, не вешай. Просто скажи свое имя и где ты находишься. Геннадий сказал. Дежурный быстро нашел место на карте. Оно находилось в Московской области, на самом западном ее краю, но все же под юрисдикцией Москвы. - Подожди в сельсовете. К тебе выезжает офицер. Прошло полчаса. Приехавший оказался молодым инспектором из военизированной группы. С ним в желто-синем джипе приехали еще двое милиционеров. - Это ты нашел тело? - спросил лейтенант. - Я, - ответил Геннадий. - Ладно, пошли. Где это? - В лесу. Геннадий чувствовал свою значимость, сидя в милицейском джипе. Они вылезли из машины там, где, как сказал Геннадий, надо идти через лес гуськом. Грибник узнал березу, под которой оставлял велосипед. Вскоре они почувствовали запах. - Он там, - сказал Геннадий, указывая на заросли. - Давно лежит. Три милиционера подошли к телу и оглядели его. - Посмотри, нет ли чего в карманах брюк, - приказал офицер одному из своих людей. И другому: - Проверь шинель. Тот, кому досталась короткая соломинка, зажав одной рукой нос, пошарил другой в карманах брюк. Ничего. Носком сапога он перевернул тело. Под ним были черви. Милиционер проверил задние карманы и отступил в сторону. Отрицательно покачал головой. Второй, отшвырнув шинель, сделал то же самое. - Ничего? Никакого удостоверения личности? - спросил лейтенант. - Ничего. Ни денег, ни носового платка, ни ключей, ни документов. - Сбил и скрылся? - предположил один из милиционеров. Они прислушались к шуму, доносившемуся с шоссе. - Далеко дорога? - спросил офицер. - Примерно метров сто, - ответил Геннадий. - Водители обычно спешат. Они не станут тащить пострадавшего целых сто метров. Да здесь, в этих зарослях, и десяти метров достаточно. - Одному из милиционеров лейтенант приказал: - Дойди до дороги. Посмотри на обочине, нет ли покореженного велосипеда или разбитой машины. Он мог оказаться под обломками и доползти сюда. Оставайся там, останови машину и вызови "Скорую помощь". Офицер по мобильному телефону вызвал следователя, фотографа и медэксперта. То, что он увидел, исключало естественные причины смерти. Он вызвал "Скорую" только для того, чтобы подтвердить, что человек мертв. Один милиционер ушел на дорогу. Оставшиеся двое ждали, отойдя подальше от зловония. Первыми прибыли трое в штатском на желтом джипе без опознавательных знаков. Их остановил поджидавший милиционер, они оставили машину на обочине и остальную часть пути прошли пешком. Следователь кивнул лейтенанту: - Что мы имеем? - Труп неподалеку. Я вас вызвал потому, что смерть явно была насильственной. Жертва избита, лежит в ста метрах от дорога. - Кто его нашел? - Вон тот грибник. Следователь подошел к Геннадию: - Расскажи мне все сначала. Фотограф сделал снимки, затем доктор, надев марлевую маску, быстро осмотрел тело. Выпрямился и начал стягивать резиновые перчатки. - Ставлю гривенник против хорошей бутылки "Московской", это - убийство. Лаборатория скажет нам больше, но кто-то отбил ему все печенки, прежде чем он умер. Вероятно, не здесь. Поздравляю, Володя, получил сегодня своего первого "жмурика". Он употребил жаргонное слово милиции и преступников, означающее "труп". Сквозь лес пробрались два санитара "Скорой помощи" с носилками. Доктор кивнул, и санитары, задернув молнию на мешке с трупом, ушли обратно на дорогу. - Вы закончили со мной? - спросил Геннадий. - Ни в коем случае, - ответил следователь, - мне нужно заявление в отделении. Милиционеры повезли Геннадия к Москве в районное отделение Западного округа, находящееся в трех километрах от места происшествия. А тело отправили в центр города, в морг Второго медицинского института. Там его поместили в холодильную камеру. Судебных патологоанатомов было мало, и редко в каком учреждении они имелись, работы же для них более чем хватало.

Йемен, октябрь 1985 года

Джейсон Монк проник в Южный Йемен в середине октября. Несмотря на то что эта страна была маленькой и бедной, она имела первоклассный аэропорт - бывшую военную базу королевских военно-воздушных сил. Здесь могли приземляться тяжелые реактивные самолеты. Испанский паспорт и сопроводительные документы ООН, предъявленные Монком, вызвали в иммиграционной службе живой интерес, но отнюдь не подозрения, и через полчаса, сжимая свой универсальный чемодан, Монк вышел из здания аэропорта. Рим сообщил главе программы ФАО о приезде сеньора Мартинеса, но указал дату на неделю позднее действительного прибытия Монка. Йеменским офицерам в аэропорту это не было известно. Поэтому его не встречала машина. Он взял такси и остановился в новом французском отеле "Фронтель", на узкой косе, соединяющей Аден с материком. Несмотря на то что его документы были безупречны и он не опасался встречи с настоящими испанцами, он знал, что его миссия опасна. Черная миссия, очень черная. Основной шпионаж ведется сотрудниками, работающими в посольстве и формально занимающими должности в штате. Таким образом, они прикрываются дипломатическим статусом, если что-то случается. Некоторые из них - "открытые", то есть не скрывающие, чем они занимаются, и местные контрразведчики знают и мирятся с этим, хотя об их подлинной работе тактично не упоминается. Большая резидентура на территории противника всегда старается сохранить несколько "закрытых" офицеров, чье прикрытие в виде работы в торговых, культурных, финансовых или пресс-отделах остается нераскрытым. Причина этого ясна. Скрытые сотрудники имеют больше шансов избежать слежки на улицах, и поэтому им легче посещать тайники или тайные встречи, чем тем, за которыми всегда следят. Но шпион, работающий без дипломатического прикрытия, не подпадает под действие Венской конвенции. Если разоблачают дипломата, его могут объявить персоной нон грата и выдворить из страны. Противоположная сторона обычно выступает с заявлением о невиновности своего гражданина и в ответ высылает одного из дипломатов страны-обидчицы. Происходит обмен "око за око, зуб за зуб", и игра продолжается, как и прежде. Но шпион, работающий "по-черному", - нелегал. Для него, в зависимости от характера места, где его поймали, разоблачение грозит страшными пытками, долгим сроком в лагере или смертью. Даже те, кто послал его, редко могут помочь. В демократических странах его ждут справедливый суд и человеческие условия в тюрьме. В странах диктатуры не существует гражданских прав. В некоторых о них вообще никогда не слышали. Такое положение было и в Южном Йемене - Соединенные Штаты в 1985 году не имели там даже посольства. В октябре все еще свирепствовала жара, а пятница - выходной. Что, подумал Монк, будет делать в такой жаркий день здоровый русский офицер? Пойдет купаться, подсказывал здравый смысл. Из соображений безопасности с человеком, давшим первоначальную информацию, и сотрудником ФБР в контакт он больше не вступал. Найти русских не составляло проблемы. Они были повсюду и, очевидно, получили разрешение довольно свободно общаться с представителями Запада, что было неслыханным у них на родине. Может быть, повлияла жара или просто оказалось невозможным удержать группу советских военных советников в четырех стенах и днем и ночью. Два отеля - "Рок" и новый "Фронтель" - привлекали своими плавательными бассейнами. И еще была широкая полоса песка и волнорезы пляжа Эбайян, на котором представители всех национальностей имели обыкновение проводить свободное время и выходные. И наконец, в центре города располагался русский магазин типа военторга, где могли делать покупки не только русские - СССР нуждался в иностранной валюте. Сразу становилось ясно, что русские, которых можно было встретить, - офицеры. Очень мало русских знали хоть несколько слов по-арабски, и немногие говорили по-английски. Те, кто владел иностранными языками, были офицерами или готовились к офицерской службе. Рядовые и младшие чины едва ли могли знать какой-то из этих языков и поэтому не могли общаться с йеменцами. Таким образом, младшие чины, вероятнее всего, служили механиками или поварами. Грязную работу выполняли нанятые местные йеменцы. Рядовым русским были недоступны цены аденских кабаков. Офицеры же получали содержание в твердой валюте. Американец из ООН обнаружил русского пьющим в одиночестве в баре отеля "Рок". Русские любят выпить, но они также предпочитают держаться компанией, и те, что расположились в "Фронтеле" у бассейна, представляли собой сплоченную группу. Почему Соломин пил в одиночку? Просто счастливая случайность? Или он нелюдим, который предпочитает общество собственной персоны? Возможно, здесь и разгадка. Американец описал его как высокого, мускулистого, с черными волосами, но с миндалевидным разрезом глаз. Похож на азиата, но без плоского носа. Лингвисты в Лэнгли определили, что фамилия происходит из какого-то места на советском Дальнем Востоке. Монк знал, что русские - неисправимые расисты и открыто презирают "черных", под которыми подразумеваются все не являющиеся чисто русскими. Возможно, Соломину надоели насмешки над его азиатской внешностью, поэтому он держался особняком. На третий день, прогуливаясь в шортах и с полотенцем на плече по пляжу Эбайян, Монк увидел мужчину, выходившего из воды. Около шести футов ростом, с тяжелыми мускулистыми руками и широкими плечами; не юношу, но крепкого человека чуть старше сорока. Когда он поднял руки, чтобы стряхнуть воду с черных как вороново крыло волос, Монк заметил, что на его теле почти не было волос. У восточных народов на теле, как правило, очень мало растительности, в то время как у кавказцев тело волосатое. Мужчина прошел по пляжу, нашел свое полотенце, тяжело опустился на песок лицом к морю. Он надел темные очки и вскоре погрузился в свои думы. Монк стянул с себя рубашку и направился к морю с таким видом, словно собирается впервые войти в воду. На пляже было довольно многолюдно, и казалось вполне естественным выбрать свободное место в метре от русского. Монк вынул бумажник и завернул его в свою рубашку, а затем в полотенце. Сбросил сандалии и собрал все вещи в кучку. Потом опасливо огляделся вокруг. Наконец он посмотрел на русского. - Простите, - сказал Монк. Русский взглянул на него. - Вы побудете здесь еще несколько минут? - Мужчина кивнул. - Арабы не украдут мои вещи, о'кей? Русский снова кивнул и, отвернувшись, опять стал смотреть на море. Монк сбежал вниз к воде и плавал минут десять. Вернувшись, весь мокрый, со стекающими с него каплями воды, он улыбнулся черноволосому русскому. - Спасибо. - Тот кивнул в третий раз. Монк вытерся полотенцем и сел. - Приятное море. Приятный пляж. Жаль, что это принадлежит таким людям. Русский впервые заговорил, по-английски: - Каким людям? - Арабам. Йеменцам. Я пробыл здесь недолго, но уже терпеть их не могу. Бесполезный народ. - Сквозь темные очки русский устремил взгляд на собеседника, но Монк не мог рассмотреть за темными линзами выражение его глаз. Через пару минут Монк продолжил: - Я хочу сказать, что стараюсь научить их пользоваться простейшими орудиями и тракторами. С помощью этой техники они могли бы увеличить количество продовольствия, накормить себя. Никакого толка. Они все портят или ломают. Я просто трачу напрасно свое время и деньги ООН. Монк говорил на хорошем английском, но с испанским акцентом. - Вы англичанин? - наконец произнес русский, впервые поддерживая разговор. - Нет, испанец. Работаю в программе ФАО Объединенных Наций. А вы? Тоже ООН? Русский отрицательно хмыкнул. - Из СССР, - сказал он. - А, хорошо, здесь более жарко, чем у вас дома. А для меня? Почти так же. Жду не дождусь, когда вернусь домой. - И я тоже, - сказал русский. - Предпочитаю холод. - Вы здесь давно? - Уже два года. Остался еще один. Монк рассмеялся: - Господи Боже, наша программа рассчитана на год, но я не останусь здесь так надолго. Эта работа бессмысленна. Нет, лучше уехать. Скажите, за два года вы должны были узнать, нет ли здесь поблизости хорошего местечка, где можно выпить после обеда? Какие-нибудь ночные клубы? Русский сардонически рассмеялся: - Нет. Никаких дискотек. Бар в "Роке" - тихое место. - Благодарю. Между прочим, меня зовут Эстебан. Эстебан Мартинес. - Он протянул руку. Поколебавшись, русский все же пожал ее. - Петр, - сказал он. - Или Питер. Питер Соломин. На второй вечер русский майор появился в баре "Рок-отеля". Эта бывшая колониальная гостиница буквально встроена в скалу, с улицы в ее маленький холл ведут ступени, а на верхнем этаже находится бар, из которого открывается широкий вид на гавань. Монк занял столик у окна и сидел, глядя на море. Он увидел в отражении зеркального стекла окна, как вошел Соломин, но подождал, пока тот не выпьет свой стакан, прежде чем повернуться. - А, сеньор Соломин, вот мы и встретились! Присоединяйтесь! Он указал на второй стул. Русский, поколебавшись, сел. Поднял свое пиво: - За ваше здоровье. Монк сделал то же. - Pesetas, faena у amor. - Соломин нахмурился. Монк усмехнулся: - Деньги, работа и любовь - в любом порядке, как вам нравится. Русский впервые улыбнулся. Это была хорошая улыбка. Они разговорились. О том о сем. О невозможности работать с йеменцами, о разочаровании при виде того, как их оборудование ломают, о выполнении задания, в которое ни тот ни другой совершенно не верили. И они разговаривали, как разговаривают мужчины, находясь далеко от дома. Монк рассказывал о своей, родной Андалузии, где он может кататься на лыжах на вершинах Сьерра-Невады и купаться в теплых водах Сотогранде, и все это в один и тот же день. Соломин рассказывал об утонувших в снегах лесах, где до сих пор бродят уссурийские тигры, водятся лисы, волки и олепи и только ждут опытного охотника. Они встречались четыре вечера подряд, получая удовольствие от общения друг с другом. На третий день Монк должен был представиться голландцу, возглавлявшему программу ФАО, и совершить инспекционную поездку. Резидентура ЦРУ в Риме достала краткое изложение этой программы, и Монк выучил ее. Ему помогло его фермерское прошлое, и он весь рассыпался в похвалах. На голландца это произвело огромное впечатление. За долгие вечера, переходящие в ночь, Монк узнал многое о майоре Петре Васильевиче Соломине, и то, что он услышал, понравилось ему. Этот человек родился в 1945 году на узкой полосе советской земли между северо-восточной Маньчжурией и морем, а на юге она граничила с Северной Кореей. Эта полоса называлась Приморским краем, а город, в котором он родился, - Уссурийском. Его отец приехал из деревни в городе поисках работы, но воспитал сына так, что тот говорил на языке своего народа - удэгейцев. При первой возможности он брал подрастающего мальчика в леса, и тот рос в тесной близости с родной природой. В девятнадцатом веке, еще до окончательного покорения удэгейцев русскими, эту землю посетил писатель Арсеньев и написал книгу об этих людях, до сих пор пользующуюся популярностью в России. В отличие от азиатов, живущих к западу и к югу, удэгейцы высоки ростом, с орлиными чертами лица. Много веков назад часть их предков ушла на север, переправилась через Берингов пролив и оказалась на теперешней Аляске, а затем повернула на юг, расселившись по Канаде и образовав племена сузов и шайенов. Глядя на сидящего напротив него крупного сибиряка, Монк видел перед собой лица давно умерших охотников за бизонами в долинах рек Платт и Паудер. Перед молодым Соломиным был выбор: или завод, или армия. Он предпочел второе. Все юноши обязаны были отслужить три года в армии, а после двух лет службы лучшие отбирались в сержанты. Его навыки пригодились на маневрах, его направили в офицерскую школу, и еще через два года он получил звание лейтенанта. Семь лет он служил в чине лейтенанта и старшего лейтенанта, прежде чем в возрасте тридцати трех лет его сделали майором. К этому времени он женился и обзавелся двумя детьми. Он сделал карьеру, не пользуясь ничьим покровительством или влиянием. перенося расистские насмешки. Несколько раз он прибегал к кулакам в качестве аргумента. Назначение в 1983 году в Йемен было его первой заграничной командировкой. Он знал, что большинству коллег там очень нравилось, несмотря на тяжелые природные условия, жару, раскаленные камни, отсутствие развлечений. Зато они имели просторные квартиры, весьма отличавшиеся от советских - в старых бараках. Очень много еды, бараньи и рыбные шашлыки на берегу моря. Они могли купаться и, пользуясь каталогом, заказывать себе одежду, видео - и музыкальные кассеты в Европе. Все это, особенно неожиданное приобщение к незнакомым ранее удовольствиям западной потребительской культуры, Соломин оценил. Но существовало что-то такое, что вызывало у него горькое разочарование в режиме, которому он служил. Монк улавливал это, но боялся слишком торопить события. Они пили и разговаривали уже четвертый вечер, когда это произошло. Кипящий внутри Соломина гнев выплеснулся через край. В 1982 году, за год до назначения в Йемен, когда Андропов еще был генсеком, Соломина перевели в административный отдел Министерства обороны. Там он приглянулся заместителю министра обороны и получил секретное задание. На бюджетные деньги, предназначавшиеся на оборону, министр строил себе роскошную дачу на берегу реки рядом с Переделкино. Вопреки партийным правилам, советскому закону и всем вообще правилам морали министр направил более сотни солдат на строительство своего великолепного особняка в лесу. Командовал строительством Соломин. Он видел, как из Финляндии, купленное за валюту, доставлялось кухонное оборудование, за которое любая офицерская жена была бы готова отдать свою правую руку. Он видел японские "хай-фай" - системы, установленные в каждой комнате, золоченую сантехнику из Стокгольма и бар с шотландским виски, выдержанным в дубовых бочках. Все это настроило его против партии и режима. Он был далеко не первым честным советским офицером, взбунтовавшимся против откровенной всеобщей коррупции советского руководства. По ночам он учил английский, затем настраивался на программу всемирного вещания Би-би-си или "Голос Америки". Обе станции вели передачи и на русском языке, но он хотел слушать и понимать их непосредственно. Он узнал, что вопреки тому, чему его всегда учили. Запад не хочет войны с Россией. И последней каплей, переполнившей чашу его терпения. оказалась командировка в Йемен. - Там, дома, наши люди теснятся в крохотных квартирках, но начальство живет в особняках. Они живут словно короли на наши деньги. Моя жена не может достать хороший фен или туфли. которые бы тут же не развалились, в то время как миллионы тратятся на бессмысленные иностранные миссии, чтобы произвести впечатление... на кого? На этих людей? - Все меняется, - ободряюще сказал Монк. Сибиряк покачал головой. У власти находился Горбачев, но вводимые им неохотно и в большинстве случаев неразумно реформы еще не дали плодов. Более того, Соломин не был на родине два года. - Не меняется. Это дерьмо наверху... Скажу тебе, Эстебан, с тех пор как я переехал в Москву, я видел такое расточительство и распутство, что ты мне не поверишь. - Но новый человек, Горбачев... может быть, он что-то изменит. - сказал Монк. - Я не столь пессимистичен. Настанет день, и русские освободятся от диктатуры. У них будет право голоса, настоящее право. Не так уж долго ждать... - Слишком долго. Монк глубоко вдохнул. Вербовка - опасная работа. Советский офицер, находящийся на Западе, получив предложение сотрудничать с иностранной разведкой, может поставить об этом в известность своего посла. В результате - дипломатический инцидент. В странах мрачной тирании результаты такой попытки сотрудника западных спецслужб непредсказуемы - его могут обречь на мучительную одинокую смерть. Совершенно неожиданно Монк перешел на безупречный русский язык: - Ты сам мог бы помочь переменить все, друг мой. Вместе мы смогли бы. Так, как тебе этого хочется. Добрых тридцать секунд Соломин пристально смотрел на него. Монк отвечал таким же пристальным взглядом. Наконец русский спросил на родном языке: - Кто ты. черт побери? - Думаю, ты это уже знаешь, Петр Васильевич. Теперь вопрос в том, выдашь ли ты меня, зная, что эти люди сделают со мной, перед тем как я умру. И как сможешь ты сам жить после этого. Соломин посмотрел ему прямо в глаза. Потом сказал: - Я бы не выдал этим обезьянам даже своего злейшего врага. Ну и выдержка у тебя. То, что ты предлагаешь, - немыслимо. Безумие. Я должен послать тебя куда подальше. - Возможно, и должен. И я пойду. Быстро, ради своего спасения. Но сидеть сложа руки, все понимать, ненавидеть - и ничего не делать! Разве это тоже не безумие? Русский поднялся, так и не притронувшись к пиву. - Я должен подумать, - произнес он. - Завтра вечером, - сказал Монк по-прежнему по-русски. - Здесь. Приходишь один - мы поговорим. Приходишь с охраной - считай, я умер. Не приходишь совсем - я улетаю ближайшим рейсом. Майор Соломин ушел. Все правила поведения в оперативной работе предписывали Монку убираться из Йемена, и немедля. Он не получил отказа, но и не выиграл ни одного очка. Человек в таком возбужденном состоянии может передумать, а подвалы тайной полиции Йемена - страшное место. Монк подождал двадцать четыре часа. Майор вернулся - один. Остальное заняло еще два дня. Монк принес спрятанное в туалетных принадлежностях самое необходимое для установления связи: чернила для тайнописи, надежные адреса, список безобидных фраз, скрывающих свое тайное значение. Из Йемена Соломин мало что мог сообщить, но через год он вернется в Москву. И если у него не пропадет желание, он сможет что-то передать. При расставании их руки застыли в долгом пожатии. - Удачи тебе, друг, - пожелал Монк. - Удачной охоты, как мы говорим у нас дома, - ответил сибиряк. На случай чтобы их не увидели выходящими из отеля вместе, Монк остался сидеть за столом. Новому агенту надо было дать кодовое имя. Высоко над головой сияли звезды такой поразительной яркости, какую можно увидеть только в тропиках. Среди них Монк нашел пояс Великого Охотника. Агент "Орион" родился. Второго августа Борис Кузнецов получил личное письмо от британского обозревателя Марка Джефферсона. Написанное на бланке "Дейли телеграф" в Лондоне и переданное по факсу в московское бюро газеты, оно тем не менее было доставлено в штаб-квартиру СПС курьером. Из письма Джефферсона Кузнецов понял, что журналист выражает свое личное восхищение планами борьбы Игоря Комарова против хаоса, коррупции и преступности и сообщает, что он изучил речи партийного лидера за последние месяцы. После недавней кончины русского президента, продолжал журналист, вопрос о будущем одной из самых крупных мировых держав снова находится в фокусе мирового внимания. Он лично желает посетить Москву в первой половике августа. Проявляя тактичность, он, без сомнения, должен будет взять интервью у кандидатов в президенты от левых и от центра. Однако это будет пустая формальность. Совершенно очевидно, что истинный интерес западный мир будет проявлять к будущему победителю этого конкурса - Игорю Комарову. Он, Джефферсон, будет весьма признателен Кузнецову, если тот сможет найти способ рекомендовать мистеру Комарову принять его. Он может обещать разворот, где обычно публикуется главный материал "Дейли телеграф", и перепечатку статьи в Европе и Северной Америке. Несмотря на то что Кузнецов, будучи сыном дипломата, проработавшего многие годы в Организации Объединенных Наций и обеспечившего своему сыну диплом Корнелла, знал Соединенные Штаты лучше, чем Европу, он, безусловно, знал Лондон. Он также знал, что большая часть американской прессы склонна к либерализму и проявляет враждебное отношение к его хозяину, когда предоставляется возможность взять у него интервью. Последний раз это случилось год назад, тогда вопросы задавались весьма нелицеприятные. Комаров запретил допускать к нему американских журналистов. Лондон - другое дело. Несколько ведущих газет и два общенациональных журнала придерживались твердого консерватизма, хотя и не настолько правого, как в публичных заявлениях Игоря Комарова. - Я бы рекомендовал сделать исключение для Марка Джефферсона, господин президент, - сказал Кузнецов на следующий день во время еженедельной встречи с Комаровым. - Что это за человек? - спросил Комаров, не любивший всех журналистов, включая и русских. Когда последние в ходе интервью задавали вопросы, он даже не считал нужным отвечать. - Я подготовил на него досье, господин президент. - ответил Кузнецов, подавая тоненькую папку. - Как вы увидите, он выступает в поддержку восстановления смертной казни за убийство в своей стране. А также энергично протестует против членства Британии в разваливающемся Европейском Союзе. Убежденный консерватор. Последний раз, упоминая ваше имя, он заявил, что вы - лидер такого типа, которого Лондон поддержит и будет иметь с ним дело. Комаров поворчал и затем согласился. Его ответ был доставлен курьером в московское бюро "Дейли телеграф" в тот же день. В нем говорилось, что мистер Джефферсон должен прибыть в Москву для интервью 9 августа.

Йемен, январь 1986 года

Ни Соломин, ни Монк не могли предвидеть, что миссия майора в Адене закончится на девять месяцев раньше срока. Но 13 января разразилась жестокая гражданская война между двумя соперничающими фракциями внутри правящей группировки. Положение становилось настолько опасным, что пришлось принять решение об эвакуации всех иностранцев, включая русских. Это заняло начиная с 15 января более шести дней. Петр Соломин находился среди тех, кто направился к морю. Аэропорт был охвачен огнем, оставался только морской путь. По счастливому стечению обстоятельств британская королевская яхта "Британия" как раз проходила по Красному морю, направляясь в Австралию для подготовки к турне королевы Елизаветы. Получив сообщение из британского посольства в Адене, лондонское Адмиралтейство подняло тревогу и проконсультировалось с личным секретарем королевы. Тот доложил монарху, и Елизавета приказала направить королевскую яхту "Британия", чтобы помочь. Спустя два дня майор Соломин с группой других русских офицеров сделал бросок от укрытия на пляже Эбайян к морю, где на волнах качались шлюпки с "Британии". Английские матросы забирали их с мелководья, и через час ошеломленные русские уже расстилали выданные им спальные мешки на освобожденном от мебели полуличной гостиной королевы. В первом рейсе "Британия" имела на борту 431 беженца, а за последующие она сняла с берега в обшей сложности 1068 человек. Свой груз она отвозила в Джибути. Соломина и его товарищей отправили самолетом в Москву через Дамаск. Тогда никто не знал, что если Соломин и испытывал какие-то сомнения относительно своего будущего, то их сильно поколебал контраст между свободным, дружеским общением англичан, французов и итальянцев с моряками королевского флота и мрачными параноидальными инструкциями, полученными в Москве. В ЦРУ знали только то, что человек, которого они считали завербованным три месяца назад, снова исчез во всепоглощающей пасти СССР. Может, он даст о себе знать, а может, и нет. В течение той зимы оперативная часть советского отдела буквально разваливалась по частям. Один за другим агенты, работающие на ЦРУ за границей, потихоньку отзывались домой под благовидными предлогами: заболела мать, сын плохо учится и нуждается в помощи отца, в кадрах рассматривается повышение по службе. Один за другим они попадались на удочку и возвращались в СССР. По приезде их сразу же арестовывали и доставляли на новую базу полковника Гришина, в отдельное крыло, изолированное от остальной мрачной крепости Лефортовской тюрьмы. В Лэнгли ничего не знали об арестах, кроме того, что люди исчезают один за другим. Что касается агентов, внедренных внутри СССР, то они просто прекратили подавать "признаки жизни". На территории СССР нельзя даже было и подумать, чтобы позвонить иностранцу в офис и сказать: "Пойдем выпьем кофе". Все телефоны прослушивались, за всеми дипломатами следили. Контакты должны были быть чрезвычайно осторожными и случались редко. В этих редких случаях они осуществлялись через тайники. Этот способ кажется примитивным, но почти всегда дает нужные результаты. Олдрич Эймс пользовался тайниками до конца. Тайник - это маленькое незаметное или замаскированное местечко, например, в старой сточной трубе, в перилах мостика над канавой, в дупле. Агент может положить в тайник письмо или контейнер с микропленкой, затем известить об этом своих хозяев, сделав знак мелом на стене или фонарном столбе. Появление знака означает: тайник такой-то, в нем есть что-то для вас. Проезжая мимо на машине посольства, даже с местными контрразведчиками на хвосте, можно заметить знак и проследовать дальше не останавливаясь. Через некоторое время "нераскрытый" офицер постарается ускользнуть от слежки и взять пакет, возможно, положив вместо него деньги. Или дальнейшие инструкции. Затем уже он где-нибудь поставит знак мелом. Агент, проезжая мимо, заметит его и будет знать, что его пакет получен и что-то оставлено там для него. Глубокой ночью он возьмет ответное послание. В тех случаях, когда шпион находится далеко от столицы, куда дипломаты не могут поехать, или даже в городе, но ему нечего передать, существует правило, что он должен через определенные промежутки времени подавать "признаки жизни". В столице, где дипломаты могут разъезжать по улицам, используется большее число меловых знаков, которые в зависимости от формы и местонахождения означают: я в порядке, но ничего для вас нет. Или: беспокоюсь, думаю, за мной следят. Там, где такие тайные послания невозможны - а провинции СССР всегда оставались недоступными для американских дипломатов, - маленькие объявления в газетах очень удобны для подачи "признаков жизни". Среди других, например, может появиться такое: "Борис продает очаровательного щенка Лабрадора. Звонить...". В посольстве куратор агента расшифрует сообщение. Важно каждое слово. "Лабрадор" может означать "я в порядке", в то время как "спаниель" следует понимать как "я в беде". "Очаровательный" может значить "буду в Москве на следующей неделе и оставлю что-то в своем тайнике". "Восхитительный", к примеру, надо расшифровывать как "не смогу приехать в Москву по крайней мере еще месяц". Смысл в том, что агенты должны подавать "признаки жизни" постоянно. Когда известия прекращают поступать, это может означать возникновение трудностей - с агентом приключился сердечный приступ или произошло дорожное происшествие, и он находится в госпитале. Отсутствие сигнала - это всегда большая проблема. Так и случилось осенью и зимой 1985-1986 годов. Все прекратилось. Гордиевский послал свой отчаянный сигнал "я в большой беде" и был вывезен англичанами. В Афинах майор Бохан почувствовал запах "жареного" и, спасаясь, сбежал в Соединенные Штаты. Остальные двенадцать словно испарились. Каждый куратор в Лэнгли или за границей узнает о своем исчезнувшем агенте и докладывает об этом. Таким образом Кэри Джордан и шеф отдела СВ имеют общую картину. И они поняли на этот раз, что произошло нечто очень серьезное. По иронии судьбы именно "некорректность" действий КГБ спасла Эймса. ЦРУ посчитало, что никому и в голову не придет произвести такой блиц с агентами, если предатель все еще находится в самом центре Лэнгли. Таким образом, ЦРУ убедило себя в том, чему оно так хотело верить: среди его сотрудников, в элите из элит, не мог существовать предатель. Тем не менее было решено провести тщательные поиски, но только не у себя. Первым подозреваемым стал Эдвард Ли Хауард - действующее лицо в ранее произошедшем скандале, - к данному моменту благополучно спрятанный в Москве. Хауард был сотрудником ЦРУ, работал в отделе СВ, и его готовили к назначению в посольство в Москве. Его даже посвятили в некоторые детали работы. Но перед отъездом обнаружились его нечистоплотность в финансовых делах и пристрастие к наркотикам. Забыв золотое правило Макиавелли, ЦРУ уволило его, но два года он оставался на свободе. Наконец ЦРУ поручило ФБР, которое страшно этим возмутилось, взять Хауарда под свое наблюдение - и совершило ошибку. Его потеряли, но он следил за ними. Не прошло и двух дней, как Хауард оказался в советском посольстве в Мехико, откуда через Гавану его переправили в Москву. Проверка показала, что Хауард мог бы выдать троих из пропавших агентов, на худой конец шестерых. В действительности он рассекретил только тех троих, о которых знал, но их Эймс сдал еще в июне. Таким образом, эти трое были выданы дважды. Другое направление было подсказано самими русскими. Изо всех сил стараясь прикрыть своего "крота", КГБ готовил широкую отвлекающую и дезинформационную кампанию: все что угодно, только толкнуть ЦРУ в ложном направлении. Это им удалось. Выглядевшая естественной утечка информации в Восточном Берлине указала на раскрытие некоторых кодов и перехват в службах связи. Эти коды использовались в основном тайном передатчике ЦРУ в Уоррентоне, штат Виргиния. Целый год сотрудники в Уоррентоне проходили через мелкое сито проверок. Ничего. Никаких намеков на раскрытие кодов. Если бы коды были раскрыты, то, совершенно очевидно, КГБ узнал бы еще о многом, но пика со стороны русских не последовало никакой реакции. Следовательно, коды не тронуты. К тому же КГБ упорно твердил о том, что была проделана блестящая работа по расследованию. Это заявление было встречено в Лэнгли с поразительным спокойствием, и в одном из докладов высказывалось предположение, что "каждая операция таит в себе зерно собственного уничтожения". Другими словами, четырнадцать агентов неожиданно решили вести себя как полные идиоты. Но несколько человек в Лэнгли не успокоились. Одним из них был Кэри Джордан, другим - Гас Хатауэй. На более низком уровне третьим, узнавшим по разговорам сотрудников о проблемах, раздирающих его отдел, стал Джейсон Монк. Произвели проверку файлов 301, где хранились все материалы. Результаты оказались ужасающими: по крайней мере 198 человек имели доступ к этим файлам. Огромная цифраЕсли вы находитесь в СССР и ваша жизнь висит на волоске, единственное, чего вам не хватает, так это 198 человек, имеющих доступ к вашему досье.

Глава 6

Профессор Кузьмин мыл руки в прозекторской морга в подвале Второго медицинского института в предвкушении сомнительного удовольствия составить третье за этот день заключение о причинах смерти. - Кто следующий? - обратился он к ассистенту, вытирая руки малоподходящим для этого бумажным полотенцем. - Номер один пять восемь, - ответил помощник. - Подробнее. - Кавказец мужского пола, старше среднего возраста. Причина смерти не установлена, личность не установлена. Кузьмин тяжело вздохнул. "Чего я беспокоюсь?" - спросил он себя. Еще один бездомный, бродяга, нищий, чьи останки, после того как он закончит, вероятно, помогут студентам-медикам там, на трех учебных этажах, понять, что может сделать с человеческими органами медленное убийство, и чей скелет, возможно, найдет свое место в анатомическом театре. Москва, как и всякий крупный город, еженощно, еженедельно и ежемесячно снимала свою жатву трупов, но, к счастью, только меньшей их части требовалось заключение о причинах смерти, иначе профессор и его коллеги по судебной медицине не смогли бы справиться с работой. Большинство смертей в любом городе происходит по "естественным причинам" - люди умирают дома или в больнице от старости или от сотен неизлечимых и предсказуемых болезней. В таких случаях заключения составляют лечащие врачи. Затем идут "естественные причины, непредвиденные" - обычно сердечный приступ со смертельным исходом, и опять-таки больницы, куда доставляют несчастных, могут выполнить весьма элементарные бюрократические формальности. Люди также гибнут в результате несчастных случаев: дома, на производстве или в дорожных происшествиях. В Москве, кроме того, значительно возросло число умерших от переохлаждения и добровольно расставшихся с жизнью. Количество самоубийц исчислялось тысячами. Тела, извлеченные из реки, опознанные или неопознанные, делились на три группы. Полностью одетые, без алкоголя в организме - самоубийство; одетые, но сильно пьяные - несчастный случай; в плавках - несчастный случай на воде во время купания. И затем шли убийства. Дела об убийствах поступали в милицию, в следственный отдел, который передавал их Кузьмину. Даже здесь заключение о смерти было только формальностью. Подавляющее большинство убийств, как и во всех городах, составляли "бытовые". Восемьдесят процентов из них происходили дома или преступником оказывался член семьи. Обычно милиция ловила их через несколько часов, и судебные медики просто подтверждали то, что уже стало известным, - Иван всадил нож в свою жену - и помогали суду быстро вынести приговор. Далее - пьяные драки и гангстерские разборки; в последнем случае Кузьмин знал: количество осужденных едва достигало трех процентов. Причина смерти, однако, не являлась проблемой: пуля в голове остается пулей в голове. Найдут ли следователи убийцу (вероятно, нет), не являлось проблемой профессора. Во всех тысячах и тысячах случаев одно оставалось определенным: власти знали, кем был убитый человек. Изредка попадался Джон Доу. Труп номер 158 был таким Джоном Доу. Профессор Кузьмин надел марлевую маску, натянул резиновые перчатки и, когда ассистент откинул простыню, подошел и с промелькнувшей искоркой интереса взглянул на труп. О, подумал он, странно. Даже интересно. Смрад, вызвавший бы у непрофессионала тошноту, на него не действовал. Он привык. Со скальпелем в руке он обошел длинный стол, разглядывая повреждения на трупе. Очень странно. Голова не тронута, если не считать пустых глазниц, но он видел, что это поработали птицы. Человек пролежал около шести дней, прежде чем его нашли в лесу неподалеку от Минского шоссе. Ниже таза ноги казались потемневшими, как от возраста, так и от разложения, но повреждений на них не было. Между грудной клеткой и гениталиями не нашлось и квадратного дюйма, не почерневшего от сплошных синяков. Отложив скальпель, он перевернул тело. То же самое на спине. Снова перевернув труп, он взял скальпель и начал вскрытие, одновременно диктуя свои комментарии на включенный магнитофон. Потом эта пленка поможет ему написать отчет для тупиц в отделе убийств на Петровке. Он начал с даты: август, второе, 1999 год.

Вашингтон, февраль 1986 года

В середине месяца, к радости Джейсона Монка и к большому удивлению его начальства в отделе СВ, майор Петр Соломин вышел на связь. Он написал письмо. Вполне разумно он даже не пытался вступить в контакт с кем-нибудь с Запада, находившимся в Москве, тем более с американским посольством. Он написал в Восточный Берлин по адресу, который дал ему Монк. Вообще давать адрес было рискованным, но рассчитанным шагом. Если бы Соломин пошел в КГБ, ему пришлось бы ответить на несколько каверзных вопросов. Ведущие допрос сразу поняли бы, что ему никогда не дали бы этого адреса, не получив предварительного согласия работать на ЦРУ. Если, отрицая, он стал бы говорить, что только притворялся, что работает на ЦРУ, то было бы еще хуже. Почему, спросили бы его, вы не доложили о предложении немедленно, при первом же контакте, командующему полковнику ГРУ в Адене и почему вы позволили американцу, с которым имели контакт, уйти? На эти вопросы ответов не было. Итак, Соломин не собирался никому говорить об этом, а возможно, даже вступил в команду. Письмо указывало на последнее. В СССР вся почта, поступающая из-за границы или посылаемая туда, перлюстрировалась. Это относилось также к телефонным разговорам, телеграммам, факсам и телексам. Но почта внутри Советского Союза и коммунистического блока благодаря ее объему не проверялась, за исключением тех случаев, когда получатель или отправитель находились под наблюдением. Адрес в Восточном Берлине принадлежал машинисту метро, работавшему на управление в качестве почтальона, за что ему хорошо платили. Письма, приходящие в его квартиру в полуразвалившемся здании в районе Фридрихшайн, всегда были адресованы Францу Веберу. Вебер действительно раньше жил в этой квартире, но благополучно умер некоторое время назад. Если бы машиниста метро когда-либо спросили, он мог бы, не кривя душой, поклясться, что письма пришли на имя Вебера, а Вебер умер, сам же он ни слова не понимает по-русски, поэтому он их выбросил. Вины на нем нет. На письмах никогда не было ни обратного адреса, ни подписи. Текст самый обычный и неинтересный: "Надеюсь, ты здоров... дела здесь идут хорошо... как твои успехи в изучении русского... надеюсь когда-нибудь возобновить наше знакомство... с наилучшими пожеланиями, твой друг по переписке Иван". Даже тайная полиция Восточного Берлина - штази могла выжать из такого текста только то, что Вебер познакомился с русским на каком-то фестивале в рамках культурного сотрудничества и они стали переписываться. Такие вещи даже поощрялись. Даже если бы штази обнаружила тайное послание, написанное невидимыми чернилами между строк, то это указывало бы только на то, что Вебер был предателем, оставшимся безнаказанным. В Москве, бросив послание в почтовый ящик, отправитель не оставлял следов. Получив письмо из России, машинист Генрих пересылал его за Стену в Западный Берлин. Объяснение, как он это делал, звучит фантастично, но в разделенном городе Берлине во времена "холодной войны" происходило вообще много странного. "Холодная война" закончилась, Германия воссоединилась, и Генрих ушел на пенсию, чтобы провести старость в благополучии и комфорте. До того как в 1961 году Берлин разделили Стеной, чтобы помешать бегству восточных немцев, в нем существовала единая система подземки. После возведения Стены многие туннели между Востоком и Западом заблокировали. Но был один участок, где восточная подземка проходила поверх путей, принадлежащих Западному Берлину. Из-за этого переезда через маленький участок Запада все окна и двери запирались. Пассажиры из Восточного Берлина могли лишь сидеть и смотреть вниз на кусочек Западного Берлина. В своей высокой кабине, совершенно один, Генрих опускал стекло и в определенный момент, используя катапульту, бросал что-то похожее на небольшой мяч для гольфа в направлении пустыря, образовавшегося на месте разорвавшейся бомбы. Зная рабочее расписание Генриха, там выгуливал свою собаку пожилой человек. Когда поезд с грохотом исчезал из виду, он подбирал мячик и относил его своим коллегам в обширное отделение ЦРУ в Западном Берлине. Мяч развинчивали и извлекали плотно скрученное наподобие луковицы письмо. У Соломина были новости, и все неплохие. После возвращения домой его строго допрашивали, а затем предоставили недельный отпуск. Он обратился в Министерство обороны за новым назначением. В коридоре его заметил заместитель министра обороны, которому три года назад он строил дачу. Его за это время повысили в должности до первого заместителя министра. Хотя человек этот носил форму генерал-полковника с таким количеством медалей, что от их веса могла затонуть канонерская лодка, в действительности он являлся типичным продуктом аппарата. Ему доставляло удовольствие иметь в своей свите грубого солдата-боевика из Сибири. Ему очень нравилась его дача, законченная к сроку, а его адъютант только что уволился по состоянию здоровья (злоупотребление водкой). Он дал Соломину звание подполковника и назначил на освободившийся пост. В конце письма, с большим риском, Соломин сообщил свой домашний адрес в Москве и просил указаний. Если бы КГБ перехватил и расшифровал это письмо, с Соломиным было бы покончено. Но поскольку он не мог обращаться в посольство США, требовалось сообщить Лэнгли, каким образом можно связаться с ним. Его следовало бы снабдить более сложными средствами связи еще до отъезда из Йемена, но помешала война. Десять дней спустя он получил извещение о штрафе за нарушение правил уличного движения. На конверте был штамп Государственной автоинспекции. Отправлено из Москвы. Никто его не просматривал. Извещение и конверт были настолько хорошо подделаны, что он чуть не позвонил в автоинспекцию, чтобы заявить, что никогда не проезжал на красный свет. И тут он заметил, что из конверта высыпается песок. Он поцеловал жену, уходившую встретить из школы детей, и, оставшись один, нанес на извещение проявитель из маленького флакона, который он вывез из Адена, спрятав среди принадлежностей для бритья. Послание оказалось коротким. Следующее воскресенье. Утром. Кафе на Ленинском проспекте. Он пил вторую чашку кофе, когда мимо прошел незнакомый человек, пытаясь на ходу надеть пальто, перед тем как выйти на холод. Из пустого рукава на стол Соломина выпала пачка русского "Мальборо". Тот сразу прикрыл ее газетой. Мужчина же, не оглядываясь, вышел из кафе. Пачка казалась полной сигарет, но двадцать гильз, склеенных вместе в один блок, не имели внутри табака. В пустотах находились крошечный фотоаппарат, десять роликов пленки, листочек рисовой бумаги с описанием трех тайников и указаниями, как их найти, шесть типов меловых знаков и их местонахождение для сообщения, когда тайники пусты или из них надо что-то взять. А также теплое личное письмо от Монка, начинающееся словами: "Итак, друг мой охотник, начинаем переделывать мир". Месяц спустя "Орион" передал первое сообщение и забрал еще несколько роликов пленки. Его информация шла из самого центра советского военно-промышленного комплекса и оказалась бесценной. Профессор Кузьмин просмотрел запись своих пояснений к заключению о смерти человека, превратившегося в "труп номер 158", и от руки сделал несколько примечаний. Он не собирался просить своего перегруженного работой секретаря перепечатать его; пусть бараны в отделе убийств разберутся сами. Он не сомневался, что материал должен попасть именно в отдел убийств. Он старался щадить следователей и, если возникала хоть малейшая возможность, всегда определял умершего в "несчастные случаи" или "естественные причины". Тогда родственники могли забрать тело и делать с ним что захотят. Если труп был неопознан, он оставался в морге на установленное законом время, а потом отправлялся в могилу для нищих за счет мэрии Москвы или в анатомичку. Но на 158-м были явно следы насилия, от этого никуда не деться. За исключением пешехода, сбитого мчащимся на полной скорости грузовиком, он редко встречал такие внутренние повреждения. Один-единственный удар, даже грузовика, не мог объяснить всего этого. Кузьмин полагал, что только стадо бизонов, прошедшее по телу, могло достичь такого результата, но в Москве было маловато бизонов, да и в любом случае они бы раздавили ему и голову, и ноги. Труп номер 158 били долгое время тупым предметом по участкам тела между шеей и бедрами - и спереди, и сзади. Просмотрев еще раз записи, он поставил подпись и дату "3 августа" внизу страницы и положил их на край стола. - Убийство? - оживленно поинтересовалась секретарша. - Убийство, отдел неопознанных, - подтвердил он. Она напечатала на желтом конверте адрес, вложила в него бумаги и положила рядом. Вечером по пути домой она отдаст его сторожу, живущему в каморке на первом этаже, а он, в свою очередь, передаст водителю, который развозит документы по разным учреждениям Москвы. Тем временем труп номер 158 лежал в ледяной темноте, лишенный глаз и большей части своих внутренностей.

Лэнгли, март 1986 года

Кэри Джордан стоял у окна и любовался чудесным ландшафтом. Шел конец месяца, и первая легкая зеленая дымка окутывала леса между главным зданием ЦРУ и рекой Потомак. Скоро блеск воды, пробивающийся зимой между оголенными ветвями, исчезнет из виду. Джордану всегда нравился Вашингтон; в нем было больше зелени, чем в любом городе, который он знал, а весна была его любимым временем года. По крайней мере он любил ее раньше. Весна 1986 года оказалась кошмаром. Сергей Бохан, офицер ГРУ, работавший на ЦРУ в Афинах, во время неоднократных допросов в Америке объяснил; он убежден, что если бы вернулся в Москву, то оказался бы перед расстрельным взводом. Бохан не мог это доказать, но предлог, под которым его отзывали - неуспеваемость сына в военной академии, - был ложным. Следовательно, он провален. Сам он не совершил ни одной ошибки, поэтому не сомневался, что его выдали. Поскольку Бохан являлся одним из трех агентов, у кого возникли проблемы, ЦРУ сначала отнеслось к нему скептически. Теперь они стали менее недоверчивыми. Еще пятеро в разных концах света были по неизвестным причинам отозваны раньше срока и исчезли, не оставив следа. Итак, шесть провалов. С Гордиевским - семь. Еще пять агентов, находившихся на территории СССР, также исчезли. Не осталось ни одного значительного источника информации, а ведь в них были вложены годы тяжелого труда и немало долларов налогоплательщиков. Позади Джордана сидел, погрузившись в раздумья, Гарри Гонт, шеф отдела СВ, который оказался главной - и более того, в данный момент единственной - жертвой вируса. Гонт был одного возраста с заместителем директора, и они вместе прошли через трудные годы службы в иностранных отделениях, вербуя агентов и играя в Большую игру против враждебного КГБ. Они верили друг другу, как братья. В этом и заключалась беда: внутри отдела СВ все верили друг другу. Они вынуждены были верить. Они составляли сердцевину, самый закрытый клуб, передний край тайной войны. И все же каждый вынашивал страшное подозрение. Хауард, расшифрованные коды, мастерская работа контрразведки КГБ могли объяснить пять, шесть, даже семь провалов агентов. Но четырнадцать?! Черт побери, вся команда?! И все равно предателя не могло быть. Не должно быть. Только не в Советско-Восточноевропейском отделе. В дверь постучали. На душе стало легче. За дверями ожидало разрешения войти последнее уцелевшее воплощение прошлых успехов. - Садись, Джейсон, - предложил заместитель директора. - Мы с Гарри просто хотели сказать: "Хорошая работа". Твой "Орион" напал на настоящую золотую жилу. У ребят в аналитическом отделе сегодня рабочий день. И мы считаем, что агент, завербовавший его, достоин Джи-эс-15. - Джейсон кивком поблагодарил. - А как твой "Лайсандер" в Мадриде? - Прекрасно, сэр. Он постоянно выходит на связь. Ничего особенного, но полезен. Его командировка почти закончилась. Вскоре он возвращается в Москву. - Его не отзывают преждевременно? - Нет, сэр. А разве должны? - Нет... нет причин, Джейсон. - Хотите откровенно? - Давай. - В отделе ходят слухи, что последние три месяца у нас большие неприятности. - В самом деле? - произнес Гонт. - Ну, люди любят сплетничать. До этого момента все значение катастрофы осознавали только десять высших чинов, занимающих самую вершину иерархии управления. Всего в оперативном управлении насчитывалось шесть тысяч служащих, тысяча из них работали в отделе СВ, и только сто человек имели уровень Монка. Это равнялось населению деревни, а в деревне слухи расползаются быстро. Монк набрал в легкие воздуха и решился: - Говорят, мы теряем агентов. Я даже слышал, что цифра доходит до десяти. - Тебе известно правило "знай только то, что нужно", Джейсон? - Да, сэр. - Ладно, допустим, у нас есть проблемы. Это случается во всех службах. То везет, то не везет. А что ты думаешь? - Даже если цифра преувеличена, существует только одно место, где вся информация сосредоточена целиком, - файлы 301. - Полагаю, нам известно, как работает управление, солдатик, - проворчал Гонт. - А как же получается, что "Лайсандер" и "Орион" до сих пор на свободе? - спросил Монк. - Послушай, Джейсон, - спокойно произнес заместитель директора. - Однажды я сказал тебе, что ты любимец судьбы. Нетрадиционного поведения, нарушитель правил. Но тебе везло. О'кей, мы понесли некоторые потери, но не забывай, что данные о твоих агентах тоже были внесены в эти файлы. - Нет, их там не было. - В наступившей тишине можно было услышать, как пролетает муха. Гарри Гонт застыл с трубкой в руке, которую он никогда не курил в помещении, а пользовался ею как актер реквизитом. - Я никогда не подавал сведения о них в центральный отдел регистрации. Это было упущение. Очень сожалею. - Так где же оригиналы докладов? Ваших собственных докладов о вербовке, местах, времени встреч? - наконец спросил Гонт. - В моем сейфе. Они всегда оставались там. - А все детали проводимых операций? - В моей голове. Повисла еще одна долгая пауза. - Спасибо, Джейсон, - сказал наконец заместитель директора. - Когда понадобишься, мы с тобой свяжемся. Две недели спустя в верхних сферах оперативного управления развернулась широкая стратегическая кампания. Кэри Джордан, работавший всего лишь с двумя аналитиками, свел список из 198 человек, предположительно имевших доступ за прошедшие двенадцать месяцев к файлам 301, до сорока одного. Олдрич Эймс, в это время проходивший курс обучения итальянскому, оказался в коротком списке. Джордан, Гонт, Гас Хатауэй и еще двое их коллег спорили, следует ли, чтобы действовать наверняка, подвергнуть людей из этого списка, как бы болезненно это ни оказалось, серьезному экзамену - тестированию на полиграфе и проверке личных финансов. Полиграф, или "детектор лжи", был американским изобретением, и на него возлагали огромные надежды. И только исследования, проводимые в конце восьмидесятых и начале девяностых годов, показали, насколько он может оказаться ненадежным. Во-первых, опытный лжец может обмануть его, а шпионаж основан на том, что обмануть можно только врага - Во-вторых, ведущий допрос должен быть прекрасно подготовлен, чтобы задавать правильные вопросы. А этого нельзя сделать, если предмет допроса не проверен. Чтобы выявить лжеца, надо заставить виновного думать: "Боже мой, они знают, они знают", - и его пульс участится. Если лжец поймет по вопросам, что проверяющие ничего не знают, он успокоится и сможет обмануть умный прибор. В этом различие между тестами для врагов и для друзей. Дружеская версия - пустая трата бумаги, если объект ловок и приготовился лгать. Ключом к расследованию, которого требовал заместитель директора, стала бы проверка финансового положения. Если бы им только было известно, что Олдрич Эймс, разорившийся и впавший в отчаяние после скандального развода и вновь женившийся год назад, купается в деньгах, а деньги положены в банк после апреля 1985 года!.. Во главе группы, возражающей Джордану, стоял Кен Малгрю. Он напомнил об ужасающем вреде, который нанес Джеймс Энглтон, постоянно проверявший верных офицеров, и указал на то, что проверка личных финансов является грубым вторжением в частную жизнь и нарушением гражданских прав. Гонт возражал, что никогда во времена Энглтона управление не теряло одновременно дюжину агентов всего лишь за шесть месяцев. Расследования Энглтона были вызваны паранойей, а в 1986 году ЦРУ стоит перед убедительным фактом, что происходит что-то трагичное. "Ястребы" проиграли. Гражданские права победили. На "жесткую" проверку сорока одного сотрудника было наложено вето. Инспектор Павел Вольский тяжело вздохнул, когда на его стол шлепнулось еще одно дело. Год назад он чувствовал себя совершенно счастливым в отделе по борьбе с организованной преступностью в чине старшего сержанта. По крайней мере там случалось совершать налеты на склады преступников и конфисковывать их неправедно добытые веши. Ловкий сержант мог жить совсем неплохо, когда с конфискованного добра снимали жирную пенку, прежде чем передать его государству. Так нет, его жена захотела стать супругой инспектора, поэтому, когда подвернулся случай, он ушел на учебу, получил повышение и был переведен в отдел убийств. Он не мог предполагать, что ему придется заниматься исключительно "неопознанными трупами". Когда он смотрел на поток папок с материалами, проходящий перед его глазами, ему часто хотелось вернуться на Шаболовку. В лучшем случае к заключению о смерти неопознанного убитого прилагалась бумага с предполагаемым мотивом убийства. Ограбление, бесспорно. Вместе с бумажником жертва утрачивала деньги, кредитные карточки, семейные фотографии и самое важное - паспорт, принятое в России удостоверение личности с фотографией и всеми необходимыми данными. В случае, если это был порядочный гражданин с бумажником, который стоило красть, обычно появлялись родственники. Они обращались в милицию с заявлением о пропавшем без вести, и Вольский каждую н
Источник: http://lib.ru/DETEKTIWY/FORSAJT/icona.txt

Закрыть ... [X]

Читать онлайн - Эпплбаум Энн. ГУЛАГ. Паутина Полуавтоматы для сварки своими руками

Как сделать из свинца проволоку Абиссинский колодец: отзывы владельцев
Как сделать из свинца проволоку РЫБОЛОВНЫЕ СНАСТИ / Секреты рыбалки
Как сделать из свинца проволоку Пайка медных труб мягким припоем
Как сделать из свинца проволоку Химия и Химики 3 2008. КИСЛОРОД
Как сделать из свинца проволоку Фредерик Форсайт. Икона
Как сделать из свинца проволоку ПО-1 Положение. Работы с
Как сделать из свинца проволоку 10 новых хитростей в Инстаграм-историях SMMplanner Blog
Как сделать из свинца проволоку 55 идей декора двери своими руками
Как сделать из свинца проволоку How to Make a Family Crest (with)
Блог проекта m - сервис размещения картинок Дряблая кожа не приговор, а руководство к Как делается электропроводка в частном доме: нормативы, схема Как своими руками сделать люстру в зал, спальню, на кухню Мебель из мебельного щита, дерева и ДСП своими руками o Огурцы малосольные, рецепты с фото на Проставка «КОМ ЗИЛ-4331 - СпецАвтозапчасть Сарай своими руками построить несложно: фото